На нем был поношенный грязно-зеленый свитер, махрящийся по краям шарф, старые брюки и перчатки без пальцев. Он вообще не повышал голоса, а с опером был одного роста. Но даже не возвышаясь, он ухитрялся выглядеть и глядеть… нет, не грозно. Величественно. Надменно. Опасно. И опер это почувствовал.

– Да знаешь ли, советчик…

– Ваш вещдок. – Мужчина передал шахматную фигуру и вежливо улыбнулся. – Знаю. И вы знайте. Не передадите копию – жопой не отделаетесь, господин Еж.

С этими словами он развернулся и направился прочь, небрежно махнув рукой:

– Идемте, Ника. И вы, юноша, идите-ка куда шли.

Он бегло обернулся, в волосах блеснула седина. Зеленые глаза встретились с глазами Дэна, уже не жестко, почти даже ласково. И понимающе. Тот, дрожа от озноба, не оглядываясь, не слушая окликов Ники, побрел прочь.

Его все еще трясло и тошнило. В висках пульсировало одно слово. Труп. Голосом подруги, которая, как собачка, побежала наконец за странным зеленоглазым незнакомцем.

* * *

Дэн спрятал тетрадь, прошел по площадке, сел на качели и крепко, до режущей боли, впился в цепи. Зажмурился, опустил голову. Он не понимал, зачем понаписал все это. Кому это нужно, в чем вообще был смысл нестись сюда и хватать Сокровище трясущимися пальцами. Будто поговорить не с кем. Будто нельзя было рассказать родителям, или Восьмерке, или хотя бы более предметно обсудить с одной только Никой, которая наверняка теперь на ушах стоит и переживает, или…

Да нет. Нет. Первым делом он подумал, конечно, не о Нике.

Дэн качнулся. Кто-то насмешливо каркнул над головой, оказалось, что здоровенный раскормленный ворон плюхнулся на ветку Синего Дуба и уставился золотисто-рубиновым глазом. Кар-р. Отвратительный голос. Дэн отвернулся.

Он хотел написать Леве – а может, даже заехать к нему. Не написал, не заехал: в последнее время Лева был в своих делах, и задумчивый, и задавал много странных вопросов. Про Марти. Как они познакомились. Что ей нравится. Как у нее с семьей. Дэн терялся: он ведь появился в компании не так чтобы сильно раньше. В основном ему нечего было ответить, а когда он уточнял «Тебе зачем?», Лева отводил глаза. Потом запись Крыса многое объяснила. В запись самого Левы Дэн заглянуть почему-то не решился, сам не знал, чего боится. И скорее умер бы, чем сказал бы: «Лёв, она тебе не очень подходит». А когда вспоминал «евротур», вообще хотел провалиться сквозь землю.

Так или иначе, он не хотел вываливать на кого-то, а особенно на Леву, горе. И все не мог, как ни пытался, вынуть странную занозу из мозгов. Занозу вины. Не за то, что бросил уроки, не за то, что не навещал и даже на выставках старался подгадывать часы, когда учителя там нет. За другое. За… что?

– Кар-р-р, – опять зашлась птица на ветке.

«Дань, а ты картины никому в последнее время не продавал особенному?» – несколько дней назад написала Марти. Почему вдруг вспомнилось? Дэн встряхнул головой. Марти… она вроде тоже в теме мутных убийств, может, поговорить с ней? Нет, не сейчас, сейчас нет сил ни у него, выпотрошенного морально, ни у нее, недавно немыслимым образом задержавшей грабителя в банке и еле-еле вместе с Крысом отцепившейся наконец от дачи показаний и прочего.

Дэн вынул из кармана телефон, открыл контакты, и рука сама пролистала до номера Левы. Мир расплылся, губу пронзила боль: Дэн ее прокусил. Нет, он не будет звонить, он сейчас просто встанет, поедет домой и ляжет спать. Утром будет легче. И…

– Дэн?

Вот черт. Это как называется, «вспомнишь солнце»? Он торопливо выпрямился, обернулся, часто моргая. Лева в простом черном пальто, похожем на наряд бродяги и стоившем дороже всех вещей Дэна, стоял у Синего Дуба, тяжело опираясь на него рукой.