– Талантом звалась денежная мера в древнем мире, – сказал он. – А сейчас это слово стало разменной монетой, оправдывающей безделье. Нет никакого таланта. Есть движение вперед и зоркое сердце. Ты же знаешь.

– Согласен… – кивнул Данила. – Знаете, у меня часто с кем-то случаются диалоги в духе «Рисуешь? – Рисую. – Эх, я бы тоже хотел рисовать, но таланта нет…»

Учитель несколько секунд помолчал, внимательно на него глядя… а потом расхохотался, чуть откинув голову. И снова длинные пряди-росчерки по бледному лицу. Данила подумал вдруг, что хотел бы написать его портрет, но еще лучше – просто сделать фотографию вот в такой момент. Учитель нечасто смеялся.

– В общем, красивая работа по «Войне и миру», – добавил Данила и подхватил сумку. – Ну… я пойду.

– Пока, Дэн. – Он звал его так, на иностранный манер, уже тогда.

Данила пошел к двери.

– Дэн… правда, что у вас пропала учительница? В газете видел информацию.

Данила помедлил и вздохнул.

– Да. Мария Викторовна. Она музыку у маленьких преподавала. Вроде ушла из школы… а домой не вернулась. Неделю уже ищут.

– Мне очень жаль.

– Страшно за нее, что с ней могли сделать… красивая. Очень похожа на вашу Беатриче. Ну, которую вы рисовали, когда нашей темой была «Божественная комедия».

Он обернулся. Учитель смотрел в окно. Его руки словно пытались разорвать перепачканную красками тряпку.

Со всеми странностями Учитель восхищал меня. Я никогда не мог Его понять, хотя очень хотел; мне казалось, тогда изменится что-то важное. Но «что-то важное» изменилось раньше: я пошел работать, стал ездить в Москву, и у меня появились друзья. Время превратилось в самую дорогую на свете валюту, его нужно было экономить. Скоро мне пришлось оставить студию. Родители убедили: «Ну смотри, ты уже всему ведь научился. И так дольше других там занимаешься».

Может, это был правильный выбор. Может, все произошло именно тогда, когда должно было. Может, все рано или поздно должно заканчиваться.

Но почему теперь мне кажется, что я где-то очень сильно ошибся?

И что это я во всем виноват.

Учитель был молчалив, отстранен и, казалось, даже не заметил, что Дэн еще в классе. Плечистая фигура, склонившаяся к мольберту, напоминала древнюю гору, медленно осыпающуюся в море. Дэн не мог понять, отчего такое гнетущее, непривычное ощущение. Молча, в нерешительности он стоял в дверях. Как когда-то много лет назад.

– Значит, уходишь? – раздался наконец голос, ровный и мягкий. – Поздравляю, Дэн. Ты правда многого добился, работать с тобой было в радость.

– Я буду возвращаться. Я сжился с этим местом. – Дэн улыбнулся. – И с вами…

Но его оборвали с мягкой, горькой, очень задевающей насмешкой «Я знаю лучше»:

– Ты больше не придешь. Впрочем, и правильно.

Учитель прямо глянул на Дэна. Тот открыл рот, собираясь спорить, но не посмел. Только тихо ответил:

– Вы правильно сердитесь. Я не могу ничего обещать даже себе, не то что вам.

И вдруг стало мучительно стыдно. Что-то внутри завопило: он спешит. Может, не идти легким путем? Выкраивать время на занятия, много ли в мире таких педагогов? Как бросить это место, этого человека, эти разговоры? Но учитель улыбнулся – совсем как в детстве, когда солнце освещало все вокруг, а мир казался огромным, добрым и простым.

– Верно.