Сейчас, когда всё случилось, она пугает меня. Сейчас, когда его тело в брезентовом мешке, и милиция, и разговоры – она пугает меня так же, как треснутая банка, лежащие в пыли бабочки и прекрасный натюрморт.

Мертвая природа.

Она умерла после того, как ее нарисовали.

Она умерла из-за того, что ее нарисовали.

Он рассказывал так:

Во Флоренции жил мастер. Его картинами восхищались не только весь город, но и полмира. В Париж возили его полотна. В Ватикане желали, чтобы он расписал капеллу или подарил очередному папе его портрет. Но мастер никогда не покидал свой город. Слишком его любил.

Однажды к нему пришла незнакомка. Вошла как хозяйка, осмотрела завершенные картины, окинула взглядом с ног до головы самого художника и бросила на стол кошель с золотом.

– Напиши мой портрет, славный мастер.

Лицо ее скрывал капюшон тонкой темной накидки. Художник не видел ничего, кроме сверкающих глаз и поблескивающих в улыбке жемчужинок зубов.

– Покажитесь мне, – попросил он, но незнакомка рассмеялась.

– Не могу. Не хочу. Так неправильно. Рисуй что видишь. Так, как видишь.

Художник не хотел делать работу зря. А ну как не понравится портрет? Он мрачно задумался, но незнакомка, видя его сомнения, сказала:

– Не бойся, славный мастер. Угадаешь – озолочу тебя. Промахнешься – оставлю то, что уже дала. А теперь налей мне вина. В этом году, я слышала, у вас в Тоскане уродился отличный белый виноград.

Художник послушался, налил ей молодого вина и взялся за кисти. За что бы зацепиться? Он вспоминал голос незнакомки, пробовал ее себе вообразить. Молода она? Звонкий смех. Стара? Размеренные интонации. Бедна? Как износилась накидка… Богата? Как ухоженны руки… Грустна она или весела, влюблена или вдовствует? И из каких она краев? Он ничего не мог понять, ни на чем остановиться. И когда все же начал, увиделось вдруг страшное и странное: женщина, но с расколотым надвое лицом. Одна половина – юная донна. Вторая – уродливая старуха с желтым глазом, зрачок которого – треугольный, как у змеи. Что же это, как?

Художник не мог решиться. Кого рисовать? Старуху? Донну? Но внутри что-то вкрадчиво шепнуло: «Если окажется она донной, а ты нарисуешь старуху, да еще ведьму, она оскорбится. А если наоборот, скажешь, что увидел и изобразил ее бессмертную, безгрешную душу. Рисуй красавицу. Все любят красоту».

Он подумал, подумал и послушал этот голос. Он нарисовал красавицу – юную, но величественную итальянку с тяжелыми черными косами, глазами, подобными древним монетам, и нежным алым ртом. Но не давал ему покоя второй образ, старушечий. И все же он позвал гостью и сказал:

– Я завершил ваш портрет.

Незнакомка долго смотрела на холст, ничего не говоря. А потом она медленно откинула капюшон… и посмотрела на художника женщина, расколотая надвое: половина лица – донна с портрета, половина – уродливая старуха, седая, сморщенная, вся в бородавках и с желтым глазом – желтым драконьим глазом! Художник отшатнулся. Он испугался настолько, что думал рухнуть на колени, перекреститься, но не сделал ни того ни другого. Он не ждал защиты от Того, чей дом не пожелал расписать и чьим служителям отказал в портретах.

– Что ж, – только и сказал он, – я ошибся. Прости, кем бы ты ни была.

– За то, что не верен был своему сердцу, – ответила незнакомка страшным, не тем, что ранее, голосом, – я тебя накажу.