Она исчезла. И исчез прекрасный портрет.

С того дня страшен стал дар художника: все, что переносилось им на полотно, в реальности гибло – растения, и звери, и люди, и даже здания. Он перестал соглашаться на портреты, затем – вовсе рисовать с натуры. Все им творимое было теперь лишь из головы, но иногда так не получалось, лики случайно совпадали с реальными. И случались по всей Италии смерти, и рушились храмы, и падали с деревьев гнилые плоды. Он выбрасывал краски, выбрасывал холсты – но раз за разом, как одержимый, шел покупать их. Он обезумел: все искал способ рисовать, никого не губя, и все губил. Рушились дома. Исчезали люди. Художник не мог остановиться.

Однажды – когда, сам того не осознав, нарисовал и убил лучшего друга, – он вырезал себе глаза, чтобы не видеть мира, холста и цветов. Но даже так безумие не оставило его. Точно каким-то чародейством он различал краски не глядя, знал, как их смешать, чтобы получить в точности нужный цвет. И он рисовал, и рисовал, и рисовал, и все вокруг умирало, умирало, умирало, а дом полнился полотнами. Ночью люди с полотен стонали. Их души томились там.

Наконец он понял, что сделать, чтобы избавить всех от мучений. Он написал собственный портрет. С того дня его никто не видел. В хрониках Флоренции сказано: дом его сгорел в страшном пожаре, после которого даже камни стали пеплом. В одной хронике, которой верить не принято, уточняется: в ту самую ночь над Флоренцией летало крылатое чудовище, которое позже умчалось куда-то в сторону Кракова…

Не зря тех, в ком скрываются драконы, стоит бояться.

И ни в коем случае не нужно им льстить и лгать.

Учитель знал десятки историй о художниках: о Гойе и Босхе, Дали, Уотерхаусе, Репине и Уолте Диснее. «Страшилка» о Лоренцо да Вессано, от которого даже картин не осталось, могла бы затеряться за отрезанными ушами, «черной живописью» и любовными приключениями с испанскими поэтами, но именно после нее Данила – ему исполнилось уже тринадцать – впервые заметил: при группе учитель не рисует никого живого. На «портретных» заданиях его азартное сотворчество-соревнование с учениками сходило на нет. Он только наблюдал, помогал, поправлял и комментировал.

Иногда он приглашал натурщиков, но пока все работали, писал что-то свое. Он придумывал мультяшных персонажей: людей и фурри, набрасывал в блокноте успеваемости, но прятал. При этом Данила знал: в подсобном помещении у него пылятся красивые портреты и уличные зарисовки, полотна с людьми украшают мэрию и краеведческий музей, их с гордостью возят в Москву. Но учитель не любил про все это говорить, злился, когда у него допытывались. Это было немногое, на что он злился, и в какой-то момент все в группе просто заткнулись. У всех художников свои странности. Данила, например, точно знал, что никогда не возьмется рисовать батальную сцену. Он чувствовал: это не его. А вот учитель один раз нарисовал потрясающую вещь по «Войне и миру». То самое небо князя Андрея. Неба на картине было больше, чем мертвецов и пушечных ядер. Может, поэтому мертвецы и пушечные ядра были так страшны.

– Все-таки у вас невероятный талант… ни у кого такого нет.

Они остались тогда наедине, остальные разошлись. Данила друзей в студии так и не завел, его никто не ждал. Кому он был нужен – любимчик великолепного Учителя? Любимчик. Правда.

Учитель поднялся и привычными уже движениями стал вытирать тряпкой руки – каждый бледный «фарфоровый» палец. Его лицо устало скривилось, и Данила с досадой вспомнил: он не любил это слово.