Пока заставляла себя отлепиться от кровати, вспомнилась школа. Я тогда легко вскакивала в семь, в то время как ребята клевали носом. И это не «Онегин, я была моложе», скорее дело в том, что я шла на уроки, зная: меня ждут друзья, и я отлично проведу время. Сейчас по-другому. В универе все сложнее, унылее. Впрочем, это не мешает мне иногда любить утро. Например, когда папа, уходя на работу, оставляет на плите турку вареного кофе.

Как сегодня. Никто не варит кофе лучше, чем он. Научился в Южной Америке, когда ездил изучать вымирающих животных. И каждый раз эта его маленькая керамическая турочка с «индейской» росписью как бы говорит мне: «Ты не одна».

Сидя у окна с чашкой, Саша не могла избавиться от странного воспоминания. Связано оно было не с кофе, не с папой и не с животными. С этим воспоминанием она проснулась, и было непонятно, зачем сейчас, спустя почти полгода, оно вдруг вернулось. Но так бывает: в ухо может попасть вода, а в мозг – образ из прошлого. Ненужный, мешающий, но не желающий вытряхиваться. Воспоминание не было совсем уж неприятным, но горчило. Как кофе, который сейчас обжигал горло. И если подумать… оно откликалось на Сашино нынешнее настроение. Или все-таки было его причиной?

Задумавшись, она придвинула поближе одну из старых тетрадей со сказками, так и не заполненную до конца. Пробежала глазами убористые строчки и бесцельно уткнулась взглядом в чистый лист. Писать не выходило. Никак. Издатели над ней, видимо, сжалились: перестали выспрашивать, попросили только связаться, когда что-то появится.

Вот оно. «Что-то появится». Пока Саше казалось, что появляются одни печали. И что понять это можно было еще летом.

После кошмарной презентации, где мы узнали об эпидемии, у нас с Асей было еще несколько встреч с читателями. Мы исправно туда ходили. Не хотелось, вообще было все равно, что делать, как жить. Но редактор пихала нас везде, где можно, и утешала: «Все будет хорошо, девочки. Отвлекитесь, девочки. Потом будете жалеть, девочки». Сейчас, слушая лекции по издательскому делу, я понимаю, что и правильно: авторов-истеричек вроде нас надо нежно подпинывать в нужном направлении, а то они могут ныть вечно. А тогда казалось, она просто черствая. Да и это была жуткая ерунда – отвечать на одни и те же вопросы про вдохновение, врать про то, какие мы гениальные и творческие. Впрочем, возможно, за меня говорит просто лень.

Однажды нас позвали на вручение какой-то премии. Мероприятие было дохлое, и Ася, совсем психанув, сбежала через полчаса, что-то наврала про сестру. А вот я не успела: наша надсмотрщица ко мне подсела и начала громко, на ползала, мечтать, что когда-нибудь и мы с Асей будем лауреатами и она будет страшно горда держать в руке статуэтку в виде балерины, танцующей на раскрытой книге… Тем временем на сцену вышла очередная жертва славы – неопределенного возраста, скорее всего, к тридцати. Она была похожа на женскую засушенную версию Левы: темноглазая, волосы густые и пышные, рыжеватые, падающие на глаза. И ходила так же уверенно, быстро, только вот украшений было слишком много: крупные серьги, колье, широкие браслеты, перстни. В общем, увешанная, как чахлая елка, странненькая тетка. Она сказала слова, мало отличающиеся от кучи других. Взяла балерину и пошла на место. От всего этого повеяло почему-то особой безнадегой. И я сделала себе зарубку:

«Вот, Саш. Это тухлое будущее, которого ты не хочешь. Когда тебе будут вручать премию, ты явишься со стаей красивых собак и, пока ты сходишь на сцену, собаки побегают по залу, всех облизывая и сея вокруг милоту».

Саша забыла о той писательнице вмиг и не собиралась вспоминать. После презентации они с Натальей Петровной забежали в буфет и выбили стол на летней веранде. Тут было уютно, все в цветах, но цветы не слишком воняли: между ними кто-то рачительно посадил мяту и базилик.