|
Но за ночью был такой же день, и еще такая же ночь, и еще день, и вот снова опустились ненастные сумерки. С каждой волной, с каждым мертвецом, с каждым криком ужаса капитан терял веру и голову. От ярости. От отчаяния. Что делать? Отступиться? И все жертвы зря? Да еще сухопутный сброд будет болтать, что он уступил морю? Ночь летела. Капитан пытался успокоить команду, поредевшую вдвое. Но едва ли что-то могло помочь уцелевшим, кроме пули в лоб: страх людей рос с каждым раскатом грома, с каждым нахлестывающим валом. Да еще появилась вдруг темная птица и уселась на мачте. Ворон? Коршун? Откуда? С мыса? На десятки миль ни души.
Птица закричала. Выглянула из-за туч луна – посмеяться над людишками. И капитан, наставив на нее саблю, дерзко крикнул: – Эй, за тучами! Продаю душу! Отдам первому демону, который поможет мне! Я не вернусь, не достигнув цели, даже если придется плавать до Страшного суда. Капитан оскалился. Снова грянул гром. Клятву услышали. А демон… Демон был поблизости и знал, что до Страшного суда времени много. Демон разогнал бурю. Дерзкого капитана опутал полный штиль. С тех пор блуждает корабль с крылатым именем. Едва покажется земля, что-то отталкивает его от берега – ведь земля-то не та, к которой он держит курс. И вернуться некуда, ведь не было у капитана любимой, не было семьи, не было друзей. Никто не ждет его и не молится о его спасении. Незрим призрак с истрепанными парусами. Не видно просоленной ростры, у которой давно отбито левое крыло. Гордец-капитан сгинул с верной командой. Стоит на носу корабля дни и ночи. Сжимает штурвал. Взгляд его пуст, пусто сердце. Но на свете нет нерушимых проклятий. Раз в семь лет фрегат может зайти в любой порт. Капитан ступает на ненавистную сушу. У него есть три дня свободы; три дня, чтобы найти хоть кого-то, кто полюбит его всем сердцем, даже узнав правду. Если это случится, проклятье развеется. Корабль и мятежные души наконец уснут. Вот только капитан не ищет спасителей и никогда не искал. Капитан пьет, чинит зверства или бьется с лихими людьми все три дня. Капитан тоскует по землям, которых не достиг, и матросам, которых потерял. В пустом сердце давно нет компаса.
Перекресток. Смерть ей к лицу
– Привет, Руби, душка!.. Как твои дела? Ну вот. Говорят, смерть одна для всех. Безлика, молчалива, беспощадна. Приходит в предсказуемом облике, а ее casual – скелет с косой. Так вот, это чушь. Выходки Имиджевого отдела «Мироздания» с их дурным юмором. Приколу «Давайте оденем их в балахоны и посадим на диету» несколько веков, а вообще Смертей – целый департамент, и у каждого сотрудника региональная специализация, в соответствии с которой она или он выбирает облик. Земная Смерть в последние годы тяготеет ко вполне определенному стилю, стремному, но, благо, рассказать об этом некому. Салатовый кабриолет затормозил рядом, когда мы с Гонни обедали. Я надеялся, что престарелая (лишь по виду) красотка Барбара не вдохновится моей жующей рожей, но увы. Я был обречен. Сладкий парфюм «Гнилые кактусы № 8» уже меня окутывал, тщетно пытаясь приманить. Сначала из тачки с тявканьем выпрыгнула лысая трехголовая чихуа-хуа и начала носиться вокруг камня, на котором мы сидели. Только потом Барбара, вырубив музыку – какой-то попсовый ремейк похоронного марша, – вышла сама. Она была накрашена, завита, в желтом платье-футляре и туфлях на огромных шпильках. Повертев головой и снова найдя меня за спиной у Гонни, она полетела к нам со словами: – Я скучала, а ты? – Она схватила меня за щеки и потрепала, потом сцапала за руку Гонерилью: – Дорогая, ты чудо как похорошела, но твоей коже необходим свежий воздух и… – Она подмигнула. – Жаркий секс. Ты по-прежнему затворница? Знаю я! Гонни тут же залилась краской: она, вся такая жесткая и строгая, перед Смертями робела, как бы нелепо те ни выглядели. |
