Проводили и детальные допросы, и масштабные розыски: суда, вертолеты, даже субмарины рыскали в море и продолжают рыскать. Сослуживцев Макса раз за разом дергают, пытаются составить картинку, лишь бы хоть как-то угодить его отцу, но не получается ничего. Парни не помнят, что делали два месяца. Не помнят никаких сообщений, которые писали бы близким. Не помнят, чтобы передавали служебные сигналы. Не помнят ничего, и вряд ли это ложь: двадцать человек не могут так договориться и пройти проверки на полиграфе. Ася… она, конечно, думает, что они за что-то обиделись на Макса, убили его и сбросили в море, а теперь хорошо это скрывают.

Я не знаю. Почему мне кажется, что это слишком просто? И еда. На корабле правда было слишком много еды и воды. Двухмесячный запас.

«Конюшни» закрыли на ремонт, потому-то экзамены и принимали досрочно – да еще в корпусе у водохранилища, где прежде проходило только два-три предмета вроде физкультуры и истории книжного дела. Прибрежная зона Марти нравилась: летом тут открывали пляж, куда набегал разношерстный народ со всей Москвы, весной и осенью просто приятно было посидеть на траве в относительной тишине. На «студенческой» стороне – в тенистой части берега, под зеленым пологом подступающего леса, – сейчас тоже было тихо и пусто. Галдящие «печатники», любящие собираться здесь компаниями с пивом и столовскими пирожками, в большинстве своем уже разошлись.

Марти не пришлось искать подругу долго. Ася сидела в заводи, на краю старых лодочных мостков и смотрела, как по воде расходятся круги. Чуть отлегло: ну хоть не утопилась. Оставалось надеяться, что даже не думает об этом.

– Поставила тебе отлично. – Марти подошла и вернула зачетку. – Стипуха будет!

– Класс, – едва долетело до ее ушей. Ася не двигалась.

– Ага. – Стараясь сохранять ровный тон, Марти положила зачетку на деревяшки и села рядом по-турецки. – Я, между прочим, волновалось. И Сашка волнуется, не знаю, как будет сдавать. Ты… – Это Марти спросила опасливо. – Плачешь? Поплачь. Если будет легче.

– Нет, – так же мертво ответила подруга, все не поворачивая головы.

Теперь большинство ее ответов были односложными, большинство взглядов – беглыми, улыбок не бывало вовсе. У Марти все чаще оставалось ощущение, что она говорит со статуей, которая лишь по недоразумению ходит и дышит.

– Слушай, Ась… – мягко начала Марти, мысленно сжимаясь. – Поговори со мной, а? Пожалуйста. Тебе нельзя пропадать, знаешь? Ты нам нужна, слышишь? Ну поговори…

– О чем?

Ася повернулась, но смотрела она не на Марти – наблюдала, как колышется листва дальних деревьев. На ветку там села большая черная птица, стала устраиваться, переступая с лапы на лапу. Марти прищурилась: ворон? Крупный какой, будто домашний. И глазища злые, красно-лиловые. Захотелось чем-нибудь в него запустить.

– Злишься, да? – с усилием спросила Марти, отвлекаясь. – Из-за стихов? – Она помедлила. – Или из-за Ван дер Деккена?

– Ван дер Деккен, – повторила Ася бездумно. Пропустила между пальцев светлую немытую прядь.