Макс, он знал. Понимаешь? Знал. Видимо, стежки разошлись в какой-то момент. Говоря эти слова, я подумать не могла, что он… знал. Я ждала ругани, насмешек, вопросов, воды, снова выплеснутой в лицо, – чего угодно. Но нет. Он посмотрел на меня спокойно и скорбно. А потом кивнул и сказал:

– Не стоило давать вам руку. Вы же… правда умная. И ведьма.

Марти молчала. Ее тошнило. Казалось, сейчас вырвет, вывернет прямо на стойку или на него. А он все говорил, будто что-то в нем наконец треснуло:

– Мне сказали, что я забуду и у меня будет другая жизнь. Так и было, но постепенно я вспомнил; начал, когда понял, что не знаю мелочи: какие любимые цветы у моей – не моей – мамы. Тогда я посмеялся, решив, что заработался, но этих мелочей ловилось все больше. Даже шахматы… – опять он потер виски. – Марина, я в последний раз играл в шахматы со своим старпомом, когда весь мир воевал с Наполеоном. И не читал никаких Ильфа и Петрова, точнее, я взял перечитать месяц назад с мыслью «Молодость вспомню», но понял, что прочел впервые. О господи, Марина… – Он запустил пальцы в волосы и покачнулся. – Воспоминания… ложные… все? Хоть что-то настоящее есть? Или только последние полгода, в которые я правда был тут? – Он посмотрел на нее сквозь пальцы, замученно, как громадный волк, которого тычут острыми палками. – Марина, я ходил обедать с коллегами, которые вспоминали наш круиз по Нилу трехлетней давности. Я… мне вчера написали из собачьего приюта, благодаря за пять лет регулярных пожертвований. Мне строит глазки бывшая однокурсница, которая недавно перевелась к нам из МВД. Марина… – Он отвел руки от лица; казалось, он сейчас схватит ее за плечи и начнет трясти, но нет. – Марина… получается, моим первым настоящим были вы? Там, у мола? Я ведь вспомнил, не сразу, но да, долго гадал, как попал в L.; решил, что вышло как в «Иронии судьбы» или вроде того, после корпоратива. Марина, за что? Зачем?..

Марти молчала, потому что не знала, как тут помогают. Зато ей вспоминался Обливиэйт, заклинание из «Гарри Поттера», – наверное, оно действовало примерно так же. Вот только там ложные воспоминания накладывались поверх правдивых, а здесь ложь просто легла на пустоту; образовала слой тонких цветных стеклышек, но вдарь по ним кулаком – распадутся.

– И жизнь, – пробормотал Рыков. – Все та же. Просто матросы с иными лицами. И появилась на палубе девушка. Вы. – Его улыбка стала вдруг почти нежной, тревожной. – Слушайте. Прыгайте-ка за борт, пока не поздно. А то я и вас куда-то утащу.

Марти и самой захотелось отстраниться, когда он подался к ней, но она как окаменела. Окаменела, и они смотрели друг на друга, смотрели, смотрели, не отводя глаз.

Страшно стало не сразу. Марти была скорее какой-то околдованной, плохо соображала. Это потом острые слова нашли ее, не врезались, а вонзились в рассудок пилой. Слова, прошептанные знакомым насмешливым голосом.

Спасибо, моя Лидс! А теперь скажи «Битлджюс, Битлджюс, Битлджюс!»

– Марти?

Рыков не касался ее, только по-прежнему вглядывался. Наверное, думал, что сейчас заорет, убежит или велит Зиновию вызывать дурку. А Марти подумала: вот бы он шутил. Вот бы просто подыгрывал, чтобы потом оскорбить, как обычно. Вот бы. Вот бы. Вот бы. Тогда он был бы в безопасности, потому что тогда оказалось бы, что она ошиблась. Но он не подыгрывал. А Марти не ошиблась. У Зиновия в динамиках заиграло:

Пьяные клиенты заворчали: латинос била по их размякшим мозгам.

Первая мысль, Макс, была – срочно уходить.