Первая мысль, Макс, была – срочно уходить. Вторая: чушь, такую ошибку делают во всех ужастиках, и к концу в живых не остается ни одного героя. Нет, уходить нельзя. Здесь людно, дежурит милиция, освещен каждый коридор. Маньяк не нападет там, где куча народу, где Зиновий, дробовик и выпивохи с крепкими кулаками. Даже если маньяк – демон.

Я молодец. Но я забыла о том, что не все герои ужастиков разбегаются сразу. Некоторые пытаются быть умными, просто у них не получается. Я – такая. Одна из тех бессчетных героинь, у которых ничего не вышло.

– Знаете, – все-таки выдавила Мартина. – Ваша история…

– Напугала вас до печенок? – предположил Рыков все с той же каменно-нежной усмешкой. – У нее много редакций. Например, где я убиваю возлюбленную. Или где бросаю в беде тонущий корабль. Я чертовски популярен.

– Нет. – Сказать это оказалось удивительно легко. – Я никогда вас не боялась. И никогда не верила в другие редакции.

Он не смог скрыть удивления, даже подался еще ближе. Марти, выдохнув, тихо продолжила:

– У каждой жизни, легендарной или нет, много редакций. Но я чувствую, какая настоящая. Та, где вы просто шли вперед и не хотели сдаваться. Та, где…

– Где из-за гордости потерял людей, которые были со мной, – кивнул он. – Да, Марти. Именно так. Мне хотелось в те земли. Проложить путь. Назвать его своим именем. Возможно, и завоевать, создать что-то вроде Тортуги.

– Вы все равно всегда казались мне удивительным человеком.

– В самую худшую сторону.

Марти невольно усмехнулась:

– Может быть. Но проклятия вы не заслужили. Если ваши ошибки считать такими страшными, то вечно скитаться по морям должна половина населения Земли.

Рыков поднял брови, и Марти вдруг поняла, что это выражение его лица – привычное – представляется, стоит зажмуриться. Оно отличалось от обычного – жесткого, сосредоточенно-угрюмого. Исполосованный ветрами человек в такие мгновения пропадал, на его месте появлялся другой. Кто-то, кому дали второй шанс. Кто-то, снова умеющий удивляться и радоваться. И кто-то, кто, возможно, действительно прожил хоть какой-то кусочек новой маленькой жизни – с шахматами и пионерским горном, с Остапом Бендером, Алефом и родителями-профессорами. С девяностыми. Карьерой, дорогими сигаретами и железной верой: все маньяки будут сидеть в тюрьме.

– А вы добрее, чем кажетесь, – медленно произнес он. – Никогда бы не подумал. Слушайте… не расстраивайтесь, когда я сдохну, ладно? Не такая потеря. Я уже нашел того, кому можно передать дело. Жаль, нельзя Левицкого. Но…

Марти выдохнула, снова протянула руку, коснулась щеки Рыкова. Со щеки рука скользнула на шею, оттуда – легла на сердце. Не билось. По-прежнему. Рыков покачал головой. Несколько русых прядей упало на его лоб.

Песня надрывалась над залом. Кто-то пытался подпевать заплетающимся языком. Марти хотелось зажать уши, но еще больше хотелось ударить Рыкова; невыносимо хотелось, а может, даже впиться ногтями ему в лицо за эту безнадегу, за это бессилие. Хотелось кричать и визжать, чтобы все увидели, чтобы сбежались, чтобы столпились плотным кольцом… Чтобы защитили.

Но она поступила иначе.

– Проклятья, говорите? К черту проклятья. Я – настоящее.

И она, сев вплотную, поцеловала его. Разве не так снимают проклятья?

Он вздрогнул, а потом вдруг судорожно, крепко обнял ее, зарываясь пальцами в волосы. Он больше не был ледяным; наоборот, Марти словно упала в горячую бездну. Запах моря, тяжелый и мертвый, безнадежно мертвый, как мертва была большая часть его памяти, обступил со всех сторон. Сколько же всего он не делал никогда; сколько не делал давно, но целоваться он умел.