Не сглупа, выходит, попёр Владимир, а кое-что разведал перед походом. Если так, то тем более можно постоять. А мечники, привыкшие к морозам, привыкнут как-нибудь и к жаре.

Одну семидницу терпели, месяц терпели, другой терпели, уже и жара начала спадать, а на тех высоких стенах всё так же скалились греки и грозили кулаками притомившимся ратникам. Одного такого срамника Севок Рамодан снял стрелой точно в глаз. Только и успел грек передёрнуть в воздухе сапожками. Сбитого грека извлекли изо рва, а сапоги его как раз пришлись Севку впору. А княж Владимир отблагодарил за меткость удачливого стрелка серебряной чаркой. Для херсонесцев это была острастка, и уже столь бездумно никто более не лез на стены, но убыток от той потери осаждённым оказался невелик.

По всем приметам, колодцы в городе за эти месяцы должны были исчерпаться до дна. А если не исчерпались, то, значит, ошиблись княжьи разведчики, и источник воды расположен в самом городе. Бояре об этом уже говорили между собой, но к мрачневшему день ото дня Великому князю никто не лез с советами. Владимир сам не без ума и, наверное, уже понял, что к чему. А выходило так - либо бросайся грудью на стены, либо уходи от Херсонеса, не солоно нахлебавшись. Ладомир не сомневался, что князь не уйдёт так просто отсюда, не в его это характере, но и город напуском тоже не возьмёт - не хватит сил, а выйдет из Владимирова сидения невесть что с большой кровью и большим срамом.

Среди бояр пошёл разговор, что не худо бы пройтись побережьем, зоря селения и малые городки. Да и на что этот Херсонес нам сдался, если ту же добычу можно взять в иных землях, менее колючих и не прикрытых твёрдым камнем. Вновь пополз слушок, что неспроста сидит под стенами Херсонеса Великий князь, а с большой и тайной целью. Упоминали и про греческого бога. Но больше с руганью - на что такой бог, который не захотел подарить Великому князю даже одного города. Перун-то куда щедрее будет. И не то чтобы злорадствовали бояре над княжьим невезением, но уже откровенно посмеивались. Ну, разве что ближники княжьи Изяслав, Будимир и Шварт пребывали в горести, а все прочие развлекались, как могли. Жёнок в стане развелось больше, чем вшей. И каких только не было. Одну такую привезли мечники боярину Вельямиду, ну черным-черна. Попробовали отмыть в солёной воде, да где там – такою, видно, уродилась. Княжий толмач, приблудный грек, разъяснил мечникам, что жёнка привезена из дальних мест, тоже подвластных Византии. А в тех землях мужи и жёнки черны и ликом, и телом. Греку не поверили бы, но того поддержал Бречислав, который видел таких на царьградском торгу.

Боярин Вельямид от жёнки отказался, мечники тоже мялись, почёсывая затылки. И жёнка вроде была в теле, глазищами зыркала не хуже наших, и задом в танце так трясла, что спирало дыхание, но сомнения всё-таки оставались - уж больно черна, словно прибыла прямёхонько из страны Тьмы и Забвенья.

Ну, и птицу били почём зря - кто для обеда, а кто и просто для баловства. С Севком Рамоданом никто, конечно, сравниться не мог. Он-то и сбил голубя, который вдруг порхнул со стен града к стану. Так бы и съели ту птицу, кабы к её ноге не был привязан лоскут. С тем лоскутом и пришёл Севок к воеводе. Ладомир долго смотрел на чужие знаки, но так ничего в них не разобрал. Отнёс князю просто для забавы. Владимир глянул было сердито на радимецкого воеводу, но взял лоскут и позвал толмача. А когда грек разобрал те знаки, князь неожиданно просветлел ликом. Ладомир не поверил греку - не поверил, что обычный приблуд понимает в знаках, доступных лишь уму волхвов.

- Это письмена, Ладомир, - пояснил князь. - У меня в тереме хранится несколько свитков, привезённых князем Святославом из болгарских земель. И болгары разумели эту грамоту. При Ярополке жил один такой, но к моему приходу он умер от старости.

И Мечислав сказал Ладомиру, что в доме греческого бога тоже есть письмена, и в тех письменах отражена вся его земная жизнь.