Алтуфьев обиделся.

— Матросов не трожь! Настоящих балтийцев повыбило за гражданскую войну. Какие там теперь матросы?.. Шушера поднабралась деревенская! Сверху — тельняшка, внутрях — дурень, частник! Оболванили их!

Мать сидела, упёршись локтями в стол, и лицо у неё было печальное и озабоченное.

— Опять война… Жить-то как будем?.. Муки полпуда осталось.

Алтуфьев хотел что-то сказать, но мать вспыхнула вдруг, как порох, и весь заряд угодил в отца.

— Слышишь, Степан? Пол-пу-да!.. Ты зачешешься когда-нибудь? Тебе коня дали? На мельницу звали?.. Долго ещё сиднем сидеть будешь?

— На мельницу Василий Васильевич просил воздержаться, — робко сказал Алтуфьев, зная, что в такую минуту лучше не возражать матери.

— Воздержаться?.. На попятную?

— Да не на попятную! Ты пойми, Варвара Тимофеевна! Нужно, чтобы вы всё время дома были… А с едой — Крутогоров подумал. — Амбар контриков Самсоновых под боком. Запасов порядочно…

Мать вскочила.

— Чтоб я!.. Чтоб брала оттуда?.. От этих поганых?

— Не от них! — матрос старался говорить как можно мягче. — От Советской власти!.. Ты слушай и смотри…

Алтуфьев достал какие-то бумаги с подписями и печатями. Это были акты. Один — о конфискации имущества Самсоновых-Егоровых. Другой — о передаче этого имущества Григорию Куратову — Гришке. До его совершеннолетия на правах опекуна всем добром могла распоряжаться Дорохова Варвара Тимофеевна.

— Видишь? — матрос подчеркнул ногтем одну строку. — Так и написано: Дорохова Варвара Тимофеевна… И ключ от амбара тебе передаю! — Он выложил на стол массивный ключ. — Владей!

Мать придирчиво прочитала оба документа, долго молчала, потом спросила у отца:

— Степан! Как? Законно?

— Законнее не бывает.

— Держи! — мать отдала ключ от амбара Грише. — А ты, — это уже относилось к отцу, — починишь замок во флигеле — и ключ тоже хозяину.

Федька с Карпухой обрадовались, а Гриша сидел как в воду опущенный. Ключ дрожал в его пальцах. Он подумал, что теперь ему скажут: иди к себе и живи, как хочешь. Гриша поспешно отодвинул от себя ключ.

— Возьмите, пожалуйста! — он еле сдержал слёзы. — Я не хочу… один.

Мать растрогалась, что бывало с ней не часто, обхватила Гришу за голову и прижала к себе.

— Ты что подумал-то, глупенький? Да разве!.. Да что ты!.. Да не будешь ты один! Никогда!.. Сын ты мой — и всё! Пока жива!..

Она взяла ключ, пустила его по столу к Федьке и обычным властным тоном приказала:

— Сена! Прошка изголодался!.. Втроём! Да живо!..

Накормив коня, мальчишки пошли на кладбище. Гриша попросил ребят сходить с ним туда. Вся эта история с ключом напомнила ему прошлое. Захотелось побывать на могиле брата.

Крест ещё не успел почернеть. Стоял жёлтый, свеженький, точно сегодня из-под рубанка. Снег на могиле был в мелких крестиках от птичьих лапок. На перекладине сидел снегирь и поглядывал на мальчишек. Он ничуть их не боялся. Знал, что все люди, даже мальчишки, на кладбище становятся удивительно мирными. Вот и эти трое — подошли и не шелохнутся. Не то что снежком запустить, а и рукой никто не взмахнёт.

Минут пять простояли мальчишки у могилы. Каждый думал своё. Карпуха ругал себя за то, что не побежал вместе с Яшей, когда они нашли на берегу утопленника. Если бы они вдвоём пришли во флигель, ничего бы, наверное, не случилось.

Федька злился. Он смотрел на крест, на снегиря, а видел мелькнувшее перед носом желтоватое голенище бурки.