Припорошили они могилу Алтуфьева, похороненного рядом с Яшей. Теперь два свежих креста стояли рядом. Для мальчишек этими крестами открывался счёт утратам и обидам. И от этих же крестов начиналась дорожка, по которой входили они в жизнь. И они уже не могли сбиться с пути.

Ошибаться можно, но не в главном, не в том, что на всю жизнь определяет человека. На такую ошибку они не имели права. Слишком близко повидали они врага. И он сам заставил усвоить закон, по которому на силу нужно отвечать ещё большей силой, на хитрость — ещё более тонкой хитростью…

Карпуху враг застал врасплох.

Федька с Гришей ушли в лес. Брусничные листья кончились, и мать послала их за рябиной. Всё лучше, чем хлебать пустой кипяток. А Карпуха получил другое задание — вычистить самовар. Он принёс его на берег. Там уже были кое-где проталины. Из снега выглядывали макушки песчаных бугорков. Песком хорошо драить медные бока самовара. Карпуха тёр их нещадно: знал придирчивость матери — не примет она работу, если останется хотя бы крохотное пятнышко.

И не заметил Карпуха, как из-за кустов вышел человек с усиками в солдатской шинели. Вышел и остановился в трёх шагах от мальчишки, который беззаботно напевал:

Самовар, самовар — пташечка,

Самоварушка весело поёт!..

Человек стоял и не знал, на что решиться. Посланный с ракетницами матрос не вернулся на «Севастополь». Что с ним? Убит? Арестован? Прежние подозрения мучили человека. Может быть, Александр Гаврилович убит не случайно? Самое благоразумное было бы больше не приходить в этот дом, но тогда потеряется связь с берегом. Обнадёживало только одно: в ночь, когда матрос отправился с ракетницами через залив, красные курсанты попробовали штурмовать Кронштадт. Бой разгорелся в те часы, когда матрос должен был возвращаться. Стреляли много и беспорядочно. Не погиб ли он в той неразберихе?

А Карпуха всё напевал:

Самовар, самовар — пташечка…

— Гостей ждёте? — спросил человек.

Карпуха вздрогнул, посмотрел на него, узнал и медленно выпрямился.

— Не-а!.. Просто так. Мамка велела! — ответил он, с трудом переходя от полной беззаботности к тому большому напряжению, которое требовалось для разговора с этим человеком.

Сейчас Карпухе не на кого было надеяться. Он стоял один, а напротив него — враг, который с улыбкой говорил ему:

— Обещал я твоей мамке чаю. Принёс — не забыл!

— А Федька с Гришей за рябиной пошли! — сказал Карпуха. — Рябина не хуже чаю!

Человек присел на корточки, погладил наполовину вычищенный самовар.

— Ты давай заканчивай, а то мамка у тебя строгая — выдерет ещё.

Карпуха взял тряпку и снова принялся тереть медные бока. Сидевший на корточках человек задавал ничего не значившие вопросы, но мальчишка понимал, к чему он подбирается с такой осторожностью, и заранее подготовился. И когда человек спросил, не приходил ли к ним матрос с «Севастополя», Карпуха знал, что говорить. Его рассказ прозвучал с такой достоверностью, что трудно было усомниться в чём-нибудь.

Да, приходил. С мешком. Про керосин спрашивал. Потом к мамке пристал — звал в комиссары на корабль. А она ему пару пощёчин влепила.

Такое не выдумаешь, и человек от души расхохотался. Он повеселел и даже помог нести самовар. Карпуха держал за одну ручку, а он за другую. Когда они были почти у самого дома, где-то в Ораниенбауме бухнула пушка. Из Кронштадта тотчас ответили. И завязалась уже привычная артиллерийская дуэль.

Вероятно, из-за этой канонады Купря запоздал с сигналом. Он каркнул лишь тогда, когда они уже проходили под берёзой.

— Наш караульный! — похвастался Карпуха.