Несколько секунд Черри-Гаррард стоял неподвижно, но затем, почувствовав, что замерзает, повернулся к своим лыжам и принялся прикреплять к их ремешкам отсыревшие носки. Руки у биолога дрожали, а ремешки и смятая одежда почему-то вдруг стали расплываться у него перед глазами, словно до них все-таки добралась снежная слепота, от которой он так старательно защищался. "Нельзя плакать на морозе! — тут же одернул себя Эпсли и принялся тереть лицо меховыми рукавицами. — Да и вообще плакать нельзя, не хватало еще, чтобы меня кто-нибудь застал в таком виде!"

Он несколько раз судорожно вздохнул и, немного успокоившись, отправился вслед за Скоттом в палатку. Кроме Роберта там находились все четыре счастливца, которые теперь уже точно должны были идти на полюс, а кроме них — Силас и Аткинсон. Лицо Лоуренса Отса сияло от счастья, но держался он спокойно и, увидев Черри, лишь сдержанно кивнул ему, не выказывая ни радости, ни сочувствия. Скотт тоже поднял голову, и они с молодым зоологом обменялись быстрыми благодарными взглядами: Эпсли был рад, что начальник ничего не сказал о его слезах, а Роберт — что никто больше не узнает о только что проявленной им жалости.

Но на следующий день, когда Черри-Гаррард с тремя товарищами попрощался с остальными полярниками и потащил ставшие гораздо более легкими сани обратно, ему снова пришлось напоминать себе, что плакать на сорокаградусном морозе очень опасно.

Глава XXV

Антарктида, 89®54'30" ю.ш., декабрь, 1911 г.

Эта ночь ничем не отличалась от всех предыдущих ночей, проведенных Руалом в одной палатке с четырьмя своими товарищами. Спальный мешок обхватывал тело, как плотный кокон, стеснявший движения, но при этом замечательно греющий, так что начальнику экспедиции было не просто тепло, а даже немного жарко. С обеих сторон раздавался грохочущий храп остальных полярников, в этот раз какой-то особенно громкий и жизнеутверждающий. Но не тесный мешок и не храп не давали Амундсену заснуть в последнюю ночь перед достижением полюса — ко всем этим неудобствам он уже давно успел привыкнуть. Спать ему мешало какое-то странное, совершенно незнакомое ему чувство, которому он, как ни старался, не мог дать даже названия. Это была не радость из-за того, что до цели путешествия, к которой он и его друзья стремились уже больше полутора лет, остался всего один, последний, дневной переход, и не беспокойство за то, что, возможно, на полюсе уже успела побывать команда Роберта Скотта. Все это начальник экспедиции испытывал раньше, днем, и к вечеру эти чувства заметно поутихли, уступив место привычной усталости. Тем не менее, среди ночи он проснулся и вот уже несколько часов лежал на спине, смотрел на плотную крышу палатки, сквозь которую с трудом, но все-таки пробивался летний солнечный свет, и удивлялся, что, несмотря на тяжелый день, ему совершенно не хочется больше спать. И только под утро, когда за стенами палатки послышались лай и возня проснувшихся собак, а самого Руала начало, наконец, клонить ко сну, он вдруг сообразил, что странное ощущение, овладевшее им этой ночью, не было для него новым — это было давнее и очень хорошо забытое детское предвкушение праздника. Именно с таким чувством лежал он ночью без сна накануне Рождества или дня своего рождения, а позже — накануне очередного "похода" в библиотеку за новыми книгами о Джоне Франклине и других известных путешественниках. Это было ощущение полного и безграничного счастья — счастья человека, с которым на следующий день должно произойти что-то прекрасное. Счастье ребенка, который ни минуты не сомневается в том, что Рождество пройдет весело, с долгожданными подарками и без ссор с братьями, счастье подростка, который уверен, что в библиотеке найдутся новые, еще не изученные им вдоль и поперек книги, счастье опытного и побитого жизнью исследователя, который знает, что на самую южную точку Земного шара он придет первым и никакая другая экспедиция уже не успеет его опередить.