— Да это все из-за прошлой ночи, слишком холодно было… — виновато пробормотал тот, чуть заметно кривясь от боли. — А у меня ночная обувь тесноватая… Но вы не беспокойтесь, я их сегодня как следует укутаю и завтра смогу идти.

Уилсон, обрабатывая распухшую багровую кожу на его ногах, был уверен, что ни идти, ни даже просто надеть на следующий день дневные сапоги Отс будет не в состоянии. Однако утром, выпив чашку слабо подогретого какао, Лоуренс хоть и с трудом, но натянул оба сапога и несколько раз повторил, что ему не так уж и больно и что он повезет сани наравне с остальными. И он действительно шел в упряжке, изредка пошатываясь, но сохраняя тот же темп, в котором друзья шли накануне, а на вопросы о самочувствии неизменно отвечал, что у него все хорошо. Только на привалах он с трудом забирался в сани, приваливался спиной к ящикам и подолгу сидел неподвижно с закрытыми глазами, приходя в себя, лишь когда ему протягивали еду и чашку с чаем. А по вечерам все более робким голосом просил помочь ему разуться и все сильнее комкал в кулаках края спальника, когда Уилсон перевязывал его посиневшие ноги.

— Не беспокойтесь, я вас не подведу, — повторял он при каждом удобном случае.

Керосин, который они везли с собой, закончился, когда до спасительного склада, по подсчетам Скотта, оставалось еще два или три дня — после очередной особенно морозной ночи путешественники заглянули в ящик с топливом и обнаружили там вместо банок одну лишь резко пахнущую оловянную труху. В тот же день они, стараясь идти хоть немного быстрее, сбились с пути и заметили это лишь под вечер. И пока Роберт, сверяясь с компасом, пытался найти новую кратчайшую дорогу к складу, поднялся ветер, и снова началась метель.

Расставив палатку под боком у саней и спрятавшись в ней от колючих снежных игл, четверо друзей долго сидели молча, даже не пытаясь развернуть спальные мешки или достать еду. Но сидеть неподвижно было слишком холодно, и, в конце концов, они все-таки расстелили свои меховые "постели" и втиснулись в них прямо в сырой от снега верхней одежде.

— А ребята из нашего полка мной бы гордились… — неожиданно сказал Отс, ни к кому не обращаясь. — Да они и будут гордиться — если узнают… Мать вот только жаль… — добавил он, закрывая глаза и, как показалось молча слушавшим его товарищам, уже не рассчитывая открыть их следующим утром.

Тем не менее, утром они проснулись все вместе и опять долго лежали молча, слушая, как за тонкими палаточными стенками свистит вьюга, и наблюдая, как сами стенки вздрагивают от резких порывов ледяного ветра. Каждому было ясно: о том, чтобы выйти из палатки и продолжить путь, не могло быть и речи — они лишь заблудились бы еще больше. И они продолжали лежать, надеясь, что пурга скоро кончится, и в то же время страстно желая, чтобы она не кончалась как можно дольше, даря им лишние минуты отдыха.

А потом Лоуренс Отс вдруг принялся стаскивать с себя спальник. И прежде, чем остальные успели сообразить, что происходит, он уже подполз к выходу из палатки и начал разматывать тщательно завязанный брезентовый "коридор".

— Пойду пройдусь. Ненадолго, — быстро ответил он на так и не прозвучавший вопрос. Трое оставшихся в палатке полярников почти одновременно дернулись в его сторону, но затем, так же одновременно, переглянулись и отрицательно покачали головами. В раскрывшемся на мгновение выходе из палатки промелькнул стремительный снежный вихрь, и несколько снежинок, залетев внутрь, осели на брезентовом полу и спальниках.

— Он — очень смелый и достойный человек, — твердо произнес Скотт, не сводя глаз с выхода, за которым исчез Лоуренс.

Пурга кончилась через день. Путешественники двинулись дальше, уже плохо понимая, куда и зачем они идут.