Но теперь, когда собаки уже давно не тащили сани, а просто бежали рядом с ними, их утренняя побудка стала чуть менее мучительной…
К тому времени, когда Эдвард с Эрнстом закончили приводить собак в чувство, Роберт Скотт загрузил палатку и другие вещи на сани и кое-как расправил жесткую от холода кожаную сбрую. Туман постепенно рассеивался и уже не помешал бы путешественникам идти в нужную сторону, но окружающий их пейзаж все равно был затянут мутной, полупрозрачной дымкой, делавшей его еще скучнее и тоскливее, чем всегда. Даже Уилсон, который в свободное от исследований время увлекался живописью и умудрялся в любой ситуации, в том числе и в походе, делать эскизы антарктических гор и холмов, теперь не обращал на природу никакого внимания. А Скотту и Шеклтону было и вовсе не до того, чтобы глазеть по сторонам: натянув на себя упряжь и сверившись с приборами, они молча потянули сани, глядя себе под ноги и лишь изредка проверяя, не отклонилась ли их маленькая группа от правильного курса.
От оставленных ими накануне следов ничего не осталось — все было тщательно запорошено снегом, и казалось, что трое друзей продолжают идти на юг, по земле, где до них не ходило ни одно живое существо. Солнце было спрятано за плотными облаками, и путешественники даже не отбрасывали на снег тени. Можно было забыть об утреннем решении, отмахнуться от всех тяжелых мыслей и хотя бы на время представить себе, что сани по-прежнему движутся к югу, к полюсу и к славе. Роберт, по крайней мере, некоторое время пребывал в этой иллюзии — пока реальная действительность вновь не развеяла все его мечты.
Собаки шли вслед за санями, нехотя перебирая лапами. Изредка одна или две из них вырывались вперед, но чаще все четвероногие полярники плелись сзади, постепенно отставая от своих хозяев, а потом бросаясь их догонять. А случалось, что кто-нибудь из псов отставал слишком сильно — и решал, что бежать за санями уже бесполезно.
— Роберт! — несмело окликнул предводителя Уилсон часа через два пути. — Там еще одна собака легла…
Скотт стиснул зубы и молча остановился. Оба его спутника тоже замерли, оглянулись назад и некоторое время следили за догонявшими их собаками. Добежав до саней, они, тяжело и хрипло дыша, улеглись на снег, бессильно вытянув лапы и хвосты и посматривая на хозяев умоляющими взглядами — каждая из них страстно желала, чтобы остановка продлилась как можно дольше. И их было всего девять. А далеко позади в слабом, почти совсем развеявшемся тумане виднелось неподвижное темное пятно.
Уилсон с Шеклтоном переглянулись, поежились и принялись стаскивать с себя окончательно смерзшуюся и потрескавшуюся на морозе сбрую. Затем они подошли к саням и долго рылись в ящиках и свертках, громко стуча деревянными крышками и шурша брезентом. Роберт, не оборачиваясь, поправил охватывавшие его грудь ремни, посмотрел на часы, а после этого перевел взгляд на собак. Одна из них уже не лежала, а сидела на снегу и осторожно вылизывала разбитые об острые льдинки лапы. Скотт стал смотреть, как она высовывает самый кончик языка, несмело, едва касаясь, проводит им по кожаным, обросшим со всех сторон мохнатой шерстью подушкам своих лап, и тут же снова прячет язык, чтобы он не окоченел в ледяном воздухе. Он видел, как собаки вылизываются на морозе, много раз, но продолжал внимательно наблюдать за этим, делая вид, что не замечает ничего вокруг и не слышит, как его друзья копаются в багаже, как они уходят прочь от саней и их шаги по скрипучему снегу затихают вдали. Их не было почти полчаса, и Роберт уже начал надеяться, что с упавшей собакой все не настолько плохо и товарищи возятся с ней так долго, потому что уговаривают ее идти — и может быть, у них это еще получится. Но, в конце концов, позади прозвучал выстрел — громкий хлопок, разнесшийся над всей бесконечной ледяной равниной и вернувшийся обратно еще более звонким эхом.
На мгновение Роберт зажмурился, а потом, продолжая делать вид, что ничего не слышал, принялся снова поправлять ремни и сильнее натягивать на руки меховые варежки. |