Мужчина долго не отвечал.

Машина уже въехала в городок, дремотный, приземистый, без этих скребущих небо многоэтажных каменных коробок, обожаемых урантийцами. Частные дома с лужайками, тенистые тротуары, загорелые женщины в шортах, чуть-чуть прикрывающих ягодицы, много жирных, обливающихся потом людей. И всюду — пластиковые бутылки: на рекламных щитах, в руках, в детских рюкзачках, на скамейках, в колясках с младенцами, в урнах.

— Эти ничем не лучше, — наконец сказал Коулмен, подразумевая, очевидно, соотечественников. — Ты сама-то чему служишь?

— Я служу себе и своему банковскому счету, — отрезала женщина. — А что, возможны варианты, Рэнди?

— Возможны. — В ответе слышалась усмешка. И снова молчание.

— Ну? — не выдержала она.

— Ненавижу русских, — мрачно, с ожесточением заговорил Коулмен. — Русские — ошибка природы. Их не должно быть. Но они почему-то есть. Всюду суют свой нос. И все им удается. Все само плывет им в руки. Почти половина суши под ними. Почему? Какая у них сила? Под их постными добродетельными физиономиями — железобетон. Поэтому они хорошие враги. Такие, которых можно уважать. В отличие от этого пластикового быдла, — снова выпад в адрес соотечественников, — чуть взгреть — и уже плывет.

— Но ты работаешь не на быдло, Рэнди. Не на гоев. — В последнем слове была жесткая улыбка. — А на избранный народ. На «собирателей искр».

— Я сам гой. Как и ты. Мы оба — «пустые скорлупки» для этих фанатиков-каббалистов.

Через минуту разговор продолжился.

— Мой прадед был католик, — вдруг сказал Коулмен.

— Кто? — удивилась она явно незнакомому слову.

— Католик, — повторил он. — Когда еще были католики. Они верили в Бога. Их вера была похожа на религию русских. Только оказалась слабее.

— Что из того, кем был твой прадед сто лет назад? — равнодушно бросила напарница.

— Он был летчик, — упрямо продолжал Коулмен. — Воевал в последней войне.

— А, так это его «мы ездил уважать память»? — Последние четыре слова она насмешливо процитировала по-русски с сильным акцентом.

— Нет. Он не погиб на войне. Он умер в приюте для стариков при католической общине. От него кое-что осталось. Книги. Я читал их. — Он помолчал. — Тот, кого ждут наши с тобой работодатели, придет и возьмет мир. Но ему поклонятся все. Понимаешь — все. И избранный народ тоже. Они не станут царями мира. Зверь сочтет всех, поголовно.

— Зверь? — Пауза, затем неуверенное: — Он не похож на зверя.

Она говорит о ребенке, догадался Мурманцев.

— Ты правда думаешь, что он…

— Может, и нет, — отрывисто произнес Коулмен. — А думать нам не положено по штату. За нас думают наши хозяева. Он им понадобился — мы его доставили, в целости и сохранности. Дальше не наше дело.

— Но ты же не веришь в эти сказки для идиотов, в эти бредни?

Его голос стал другим, напряженным:

— Чем отличаются овощи на грядке от садовника, знаешь?

— У них нет выбора, — хмыкнула Кейт Янг и резюмировала: — Грядка — это тоталитаризм.

Рассмеялась собственной шутке.

— Выбор — идеологическая пропаганда, — процедил он презрительно. — «Собиратели искр» отлично знают, что нет никакого свободного выбора.