Мой брат-близнец, мой дьявол-хранитель, мой призрак-любовник, моя другая половина — темная, запретная, пахнущая смертью.

Брэндинг смотрел на распростертую на кровати Шизей, видел, как шевелится на ее спине гигантский паук: дышит вместе с ней, живет ее жизнью. И в первый раз он по-настоящему ощутил ее страдания, ужаснулся темнице без стен, в которую она была замурована.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее.

— Шизей...

— Подожди, это еще не все! — остановила она его. — Мой брат мне звонил вчера. Он здесь, в Америке. В Нью-Йорке. Что-то случилось. Он зовет меня.

— Но тебе не обязательно отзываться.

— Обязательно, Кок! — она перекатилась на живот. — Если ты хоть немного знаешь меня, то понимаешь, что это обязательно. «Ката», правила. «Гири», долг. Эти понятия по-прежнему остаются ключевыми в моей жизни. Без них я — ничто.

Она села на кровати. Ее глаза молили, но не о сочувствии — этого она никогда не хотела — а о понимании. Казалось, они говорили ему: Кок, забудь на минуту, что ты — человек западной культуры, посмотри на все это глазами восточного человека. Прими все как есть. Будь терпелив.

Она протянула к нему руки.

— Обними меня. Кок. Я боюсь.

— Твоего брата? — спросил он, крепко прижимая ее к груди.

— Да, — прошептала она. — И себя тоже.

— Я думаю, это хороший знак. — Брэндинг ощущал запах ее влажных волос, аромат ее кожи. Он пьянил и дурманил, как целое море диких цветов на лугу. Кок прижал ее еще крепче, чувствуя ту израненную и измученную часть ее души, которую она привыкла презирать, но которую он любил, несмотря ни на что.

— Кок, — сказала она, опять вздрогнув. — Я должна буду уйти. Утром. Первым делом.

— Ты ему расскажешь обо мне?

— В этом не будет необходимости, — в голосе Шизей звучала жуткая безнадежность. — Он и так сразу узнает, только взглянув на меня.

Брэндинг почувствовал неприятное ощущение, будто паук Шизей переполз на его спину.

— И что же будет?

— Не знаю. Мой дар не распространяется на предвидение будущего. Но он достаточен для того, чтобы чувствовать твою любовь. Она как сладкая боль в моем сердце.

Они покачивались, обнявшись, как дети, пережившие что-то очень страшное.

— Я не могу пойти с тобой, Шизей, — сказал Брэндинг. — Я не могу позволить себе разочаровать прессу, когда начинаются сенатские слушания моего законопроекта по АСИКСу. Я внес этот законопроект, и я должен быть на месте. «Ката». «Гири».

— Я понимаю.

— Но я все равно всегда с тобой, Шизей, — Брэндинг поцеловал Шизей в шею с такой нежностью, что она опять заплакала.

— О Кок, как я люблю тебя! — прошептала она, впиваясь ногтями, в его спину.

Подойдя поближе к столу, она сразу же узнала ждущего ее человека и, вернувшись к столу с общественным самоваром, налила две чашки чая, и только потом приблизилась к своему столу.

— Привет, Негодяй! — поздоровалась она, ставя поднос на стол. — Как дела? Хреново? — По его запавшим, испуганным глазам она поняла, что догадалась.

— Спасибо, Томи-сан, — ответил Негодяй, с благодарностью принимая чашку. Он выпил ее тремя жадными глотками.

— Если хочешь еще, сам знаешь, где можно налить, — сказала она.

— Спасибо, — опять поблагодарил он и даже поклонился вполне традиционным образом.