Чернокожие рабы под присмотром надзирателей торопливо разбежались по полям, но среди хижин все же сновало еще немало людей, наверное, разных управляющих, дворовых и домашних слуг. Большинство из них составляли женщины. Большая группа негров обливалась потом у прессов для выжимания тростникового сока. Заметили мы и невольников‑индейцев. Их, правда, не погнали на тяжелые работы в поле, они остались в усадьбе.

Меня поразило отсутствие какой бы то ни было ограды или забора – вероятно, усадьба, закрывшись ставнями, сама превращалась в крепость на случай нападения врагов. Зато я заметил среди хижин нескольких вооруженных мушкетами и саблями негров. Как объяснила через Фуюди Мария, это были стражники из освобожденных негров. Пользуясь привилегиями, они, как собаки, преданно служили плантатору.

– Они и правда как злые собаки! Особенно их главарь! – рассказывала Мария. – Настоящий палач! По воле хозяина он не колеблясь замучит до смерти любого раба.

Все невольники и невольницы ходили почти нагими, в одних только набедренных повязках и своей наготой выделялись среди прочих, более привилегированных обитателей плантации, в том числе и вооруженных стражников, одетых в драные лохмотья, заменявшие им мундиры. Появился во дворе и начальник стражи, мулат, одетый чуть лучше, чем остальная его банда, и даже нацепивший на плечи эполеты.

– Как его имя? – спросил я Марию, разглядывая это чучело в подзорную трубу.

– Мы звали его минхер Давид! Он брал себе в наложницы всех молодых рабынь, а несогласных сжигали на медленном огне…

– Как же это позволял плантатор?

– Плантатор сам не лучше его…

Я постарался запомнить лицо этого Давида, выражавшее беспредельную наглость, и решил: если кому‑то и предстоит здесь понести кару, то этому минхеру Давиду в первую очередь.

– Как зовут плантатора?

– Минхер Хендрик.

– А фамилия?

– Не знаю, господин, право, не знаю.

Чуть позже из усадьбы во двор выбежало трое нарядно одетых белых детей.

– Это дети плантатора, – объяснила Мария испуганно дрогнувшим, как мне показалось, голосом.

Я взглянул на нее удивленно и осторожно спросил, отчего у нее этот страх, ведь ей ничто теперь не грозит и впредь грозить не будет.

– Ах, господин! – Мария судорожно передернулась. – Это очень злые дети. А вот тот мальчик, самый старший, ему всего девять лет, а для рабов он страшнее самой ядовитой змеи. Так его воспитывают родители…

– Не понимаю! Как же они его воспитывают?

– Они учат его ненавидеть рабов, бить их по каждому поводу и всячески над ними издеваться…

– Мария, ты, верно, преувеличиваешь! Ведь это еще дети…

– Да, дети, но родители учат их с детства ненавидеть и презирать нас, рабов…

Весь день нам пришлось провести, укрывшись в ветвях, чтобы не выдать своего присутствия.

Плантация сбегала вниз к реке, и здесь было сооружено некое подобие пристани с небольшим деревянным помостом. Возле него покачивались разной величины лодки, привязанные к доскам веревками. Об этих лодках следовало помнить – они могли представлять для нас определенную опасность.

На закате, после более чем десятичасовой работы в поле под палящим солнцем, невольники вернулись в свои бараки. Видно было, что они едва держатся на ногах.

– На плантации рабы почти совсем не получают пищи в быстро теряют силы, – говорила Мария. – Чтобы принудить их работать, надзиратели непрестанно стегают их плетьми.

Еще будучи в столице колонии, я очень быстро понял, в чем состоит главный принцип голландской системы колониальной эксплуатации. Системы на редкость жестокой и даже более страшной, чем колониальные системы других стран, тоже, впрочем, не грешащих особой филантропией.