– Иди. И, пожалуйста… утешь его за меня.

«Ведь я уже не сумею».

– Что между вами… – начала она, но Вальин просто не мог возвращаться к тому, что серыми и черными пятнами маячило на военной карте. Поэтому он сказал лишь:

– Позови его поужинать. Без меня. Кусок в горло не лезет… А мне в башню пусть принесут только вина, предстоит о многом подумать.

– Я тебе так противна? – Она все искала его взгляда, уже едва владела голосом, казалось, готова умолять: – Вальин! – В глазах опять блеснули слезы. – Ты только скажи. Ведь я его прогоню не дрогнув, я прогоню всех, я…

Как же она запуталась и как устала искать, куда пустить корни. Вальин знал это чувство как никто, и жалость в нем поднялась сильнее, до кома в горле. Он не мог сказать «бедная моя девочка»:

Ирис уже считала себя взрослой. Не мог сказать: «Если ты прогонишь всех, у тебя не останется никого, и нас это не сблизит». Не мог сказать ничего от сердца: там почти ничего не осталось за эти приливы. И получилось лишь формальное:

– Ирис. – Он легонько сжал ее руку в своей. – Нравы двора достаточно свободны, чтобы король и королева имели любовников, любовниц или и тех и других. Это было еще до моего отца. И все, чем ты можешь меня осчастливить… – он сам заглянул ей в глаза, стер слезы, – это правильный выбор. Выбери человека, который будет тобой любим. И который будет любить тебя, а не цветок на твоей ладони.

Ее щеки залил румянец – но уже не смущения, не вины. Яркие губы задрожали, глаза заблестели, и крепко сжались маленькие кулаки. Он обидел ее. Выдал себя окончательно, поставил какую-то точку и сам это знал. Давно было пора.

– Что ж… – деревянно шепнула Ирис. – Щедрость твоя безгранична. Хорошего вечера, Вальин. Надеюсь, и ты еще сможешь осчастливить хотя бы себя, если не меня.

Он понял суть ее слов, но не нашелся с ответом, опять ощутил лишь вину. Скорее всего, это отразилось во взгляде. И тогда Ирис добавила суше, злее, так, что наконец он понял: она действительно давно выросла. И он знает ее не лучше, чем Арнст – его самого.

– Хочешь меня освободить, что бы это ни значило? Хорошо. Тогда хотя бы раз, хотя бы сегодня приди ко мне в спальню.

Прежде чем отойти, она склонилась и нежно, долго, не отводя глаз, поцеловала его запястье. По пути из залы она не оборачивалась.

* * *

Эльтудинн глубоко вдохнул терпкий влажный воздух и смежил веки, вытягиваясь на каменном ложе. Ему было душно, но горячими парами источников рекомендовалось дышать каждый день, особенно тем, кто часто получал ранения, и, конечно, тем, чье время убегало. Нуц, красивейший и хрупчайший из трех народов Общего Берега, жили меньше, чем собратья: мало кто успевал увидеть больше пятидесяти приливов. Кхари было отпущено около семидесяти, а пироланги порой перешагивали за сто. Эльтудинн увидел лишь чуть больше тридцати, но уже тридцатый принес седину в его волосы. Он даже не заметил бы, если бы не Вальин. Тот, когда они прощались в последний раз, грустно прошептал:

– Кажется, на тебя выпадает снег.

Небо было ясным, погода теплой. Что ж, сквозь одного из них прорастала крапива, а второго запорашивала метель. Храмы нужно было выстроить как можно быстрее.

Голова закружилась. Удивительно, как за не слишком долгое изгнание Эльтудинн настолько отвык от Жу, разлюбил его? Приземистый, сонный, нежащийся на ключах город кутался в тропическую зелень и сам напоминал черепаху – обычную, не богиню. Вместо пятен крови всюду стелились яркие мхи и цвели орхидеи. Под землей, ничем не притесняемые, лишь бережно выведенные в фигурные фонтаны, бежали воды: одни лечили раны и больной желудок, другие разжижали кровь, третьи проясняли взгляд.