– Да… Спасибо, Адинна. – Эльтудинн обратился к стройной нуц с высоко завязанными в хвост черными волосами. Она только что поднесла ему кубок дымящейся воды из Змеиного источника – тот выходил прямо в Королевскую колоннаду.

Адинна была полностью обнажена – все женщины этого народа до беременности ходили нагими, как и сама Варац. Воображение путешественников это поражало, они не могли принять, что в Кипящей Долине нет ничего естественнее обнаженного тела. Обычай был древним. По нему всякая женщина считалась жрицей Черепахи, ведь всякая женщина зависела от милости богини плодородия больше, чем от любой иной. Эльтудинну обычай нравился: услаждал взгляд. Но любоваться Адинной, беззаветно влюбленной когда-то в Ирдинна и потому пожелавшей служить роду Чертополоха вечно, он себе никогда не позволял, чувствовал незнакомое стеснение. Особенно усилилось оно сейчас, после всего…

– Как ты, моя яркая звезда? – как можно ласковее спросил он, прикрывая глаза и слушая, как звенят ее серьги и браслеты. Он спрашивал это раз за разом.

– Все еще вижу сны, – отозвалась Адинна, и Эльтудинн лишь кивнул. Его сны изменились. Стали еще тревожнее, а место брата там занял другой человек.

– Да пребудут с тобой боги, – привычно прошептал он, и звон браслетов стал удаляться.

– С вами тоже, маар, вам они нужнее.

Она ушла. Эльтудинн поднес кубок ко рту. Вода была горько-соленой, отдавала железом. Совсем как кровь. Не слишком приятно, но терпимо. На губах сама появилась улыбка, стоило вспомнить, как страдальчески морщился от нее Вальин. Вальин…

В памяти ожил разговор с ним – давний, на софе, на балконе. Весь, до последнего витка, до последней швэ, когда он позволил себе обнять хрупкую фигуру в зябко накинутом на узкие плечи голубом плаще. Сначала – представляя Ирдинна. Потом – уже нет. Второй раз, как и когда Вальин еще метался в жару и лицо его походило на сплошную гнойную рану, Эльтудинн не справился с собой, поддался страху, горечи и недоверчивой, восхищенной благодарности. Дело было не в «милости врага», не в том, что Вальин принадлежал Свету: свет и тьма давно слились. Эльтудинн просто… просто плохо представлял, что чужой человек, тем более изнеженный аристократ, будет помнить о его горе и, найдя в вонючем болоте разложившееся тело, решится везти его с собой. Это не укладывалось в голове, несмотря на всю доброту Вальина. Не могло уложиться.

Как наяву Эльтудинн увидел привычный жест: тонкая ладонь, тоже вся в следах крапивы, закрывает глаз, правый или левый. Страшнее – когда левый: Вальин оставался слепым, прятался в темноте от всего мира. Во втором, более редком движении – когда за ладонью исчезала правая глазница – было что-то бесконечно трогательное, полное иного смысла. Жест не для всех. Смущенная попытка спрятать увечья. Эльтудинн помнил, как однажды – в первую встречу – поцеловал эту руку. Удивительно… может, жест не зря входил в присягу и считался ритуальным, ведь с того дня Эльтудинн действительно не мог причинить врагу вреда. Даже если его толкали к этому, если светлые нарушали перемирие. Они нарушали его не реже, чем темные, и бывали куда более жестоки: не ограничивались уничтожением храмов, часто убивали людей. Эльтудинн понимал: они действовали именем Дараккара, справедливость якобы была за ними – за теми, кто веками не знал «поганых мест» и бунтов, за теми, кем правил преемник Незабудки.