– Я не ваш король, – явственно сказал Эльтудинн и наконец развернулся. – Не зовите меня так.

Глаза его едва тлели. Элеорд знал: ему чуть больше тридцати, но тридцать приливов нуц – не то, что тридцать приливов кхари. Наверное, бой и путь дались ему нелегко. И не легче ему было находиться в замке, где все дышало кем-то другим, в то время как этот кто-то уже не дышал.

– Король Вальин… – осторожно начал Элеорд и снова, проклятье, вспомнил Идо. Голос треснул, как бракованная ваза при обжиге. – Боги… боги, господин! Скажите, ну почему же молодые сейчас так несчастливы?

В лице Эльтудинна ничего не дрогнуло.

– Кто-то сделал нас такими. А впрочем, разве кто-то постарше сейчас счастлив?

Элеорд отвернулся. Утром он еще сумел бы сказать: «Я. Хоть иногда».

– Так зачем я здесь? – тихо спросил он. – Зачем здесь вы?

И Эльтудинн заговорил – неожиданно горячо, то сжимая кулаки, то скрючивая пальцы и обнажая когти. Огонь внутри него был таким мучительным, что хотелось зажмуриться. Эльтудинн метался по залу, замирал у окон, подходил вплотную к Элеорду – и отступал. Он словно бредил, но не сбивался, и будущее, которое он видел, проступало все беспощаднее. Слово за словом, фраза за фразой и один за другим взгляды – на картину на стене. Верховный жрец Вудэна никогда не вел себя так, не простирал угольную руку к морю, не кусал в кровь губы. Элеорд слушал. Слушал и едва слышал.

– Но чудовища… – прервал он, поняв суть.

– А здесь нет чудовищ страшнее?

И снова слова, слова, слова. Обнадеживающие… даже вдохновляющие. Элеорд внимал, внимал как мог, но думал опять об Идо – о том, как сломал в нем что-то, даже не заметив. Как пытался дать ему все, что имел, как хотел стать лучшей версией собственных отца и матери сразу. С первой встречи он почему-то возомнил, будто станет идеальным родителем – ведь разве это сложно, когда в сердце много нерастраченной любви? Где прятался кто-то еще? Откуда возникла тень, на деле шагнувшая к Идо первой и велевшая: «Беги за мной, беги, а я буду смеяться»? Кто-то, от кого Идо надо было защитить? Почти так ведь случилось и у королей: в одном для другого жили и друг и враг. А теперь…

– Я тоже очень любил его, – механически ответил Элеорд Эльтудинну, хотя понимал: говорят они о разном и о разных. – И я тоже не хочу, чтобы это повторилось.

…А теперь никого не осталось.

– Так вы согласны на мое предложение? – Снова к нему подошли ближе. – Он… он пожертвовал собой ради меня. Я не могу опускать рук и одновременно не должен мстить, ведь он бы этого не хотел. Что скажете?

…Но разница все же была: король – фигура подневольная; он выбирает так мало путей сам и так зависим от толпы… у художника путей больше, а если их нет, он может их нарисовать. И Элеорд, стараясь не думать о чудовищной боли, своей и чужой, кивнул. В голос он вложил всю оставшуюся решимость.

– Да. Это по меньшей мере интересно. Вот только… – он помедлил, но не спросить не мог, всколыхнулась скверная эта привычка заботиться даже о тех, кто в нем не нуждался, – станет ли вам лучше? Вы уверены?

Он услышал совсем не то, на что надеялся, но и не самую ужасную вещь на свете.

– Это не имеет значения. Лучше станет миру. Его пора отпустить.

Эльтудинн опять остановился против картины, сжал кулаки – и вдруг как подрубленный опустился прямо на пол. Коленопреклоненный, он чернел под «Воедино», тяжело упираясь руками в пол. Он снова напоминал чудовище – одно из тех, которых Элеорд заточил в полу своей капеллы.