Лариса медленно побрела по улице. В обычной вечерней толкотне, мимо бабки, торгующей шерстяными носками, мимо веселого восточного парня – может, грузина, – продающего мандарины и пахнущего мандаринами вокруг, мимо ларька с сигаретами и пойлом… Притормозила около ларька, купила еще пачку «ЛМ» и банку джина с тоником. На ходу открыла и хлебнула. Передернулась. Вот же гадость. Что они туда суют, какую отраву? Хлебнула снова.

Еще через несколько шагов в Лариной голове включилась видеозапись. Две спорящих половины усталого «я» временно примирились, чтобы спокойно пересмотреть видеофильм под названием «Света и Лариса у работодателя».

Внутренний оператор выдал общий план офиса. Офис был как раз такой, как Лариса и представляла себе, разговаривая по телефону.

Тут было все, что полагается иметь офису с максимальными претензиями: бледные шершавые стены с тисненым рисунком, мохнатый ковер на полу, черная стеклянно‑матовая элегантная мебель, черный пухлый лайковый диван с кустодиевскими телесами. И моложавый прилизанный джентльмен в дорогущем костюме известной фирмы, восседающий в модерновом кресле за столом с мини‑АТС, ежедневником и стильной подставкой для ручек.

Все было очень прилично. И Лариса тренированным чувством партнера уловила исходящую от Светы тихую детскую радость, переводящуюся фразой: «Ну, клево попали, подруга! Бешеные бабки тут кругами ходят!» Еще бы не ходили.

И Лариса понимала, что ей тоже надо радоваться. Что все соответствует. Но какая‑то тонюсенькая кактусная колючка забилась в сердце, как под ноготь, и заставляла быть непривычно щепетильной относительно условий.

Ей не нравился прилизанный джентльмен.

Это было непонятно. Он, Эдуард – скажи слонихе, старик, что Эдуард залетал, пропищал комар – ни одной деталью не выбивался из длиннейшего ряда дельцов, имя которому – легион. Шоу‑бизнес – не то место, где на руководящих постах попадаются обаятельные потрепанные интеллигенты, говорящие человеческим голосом и человеческими словами. Здесь все встречные в том или ином роде – существа довольно противные. Но противные, в сущности, по‑человечески – един бог без греха; чаще всего – просто омерзительно озабоченные, особенно при виде двух худых, длинноногих, балетно грациозных блондинок, желающих устроиться на работу.

Этот был не озабоченный. Вернее, озабоченный чем‑то, но уж не сексом. Было в нем что‑то синтетическое, манекенное, что очень усугублялось четкой чеканной дикцией динамика в метрополитене. «Осторожно, двери закрываются». И манера двигаться у него была, как у неудавшегося робота. Не дерганая даже, нет, просто в чем‑то совершенно неестественная. Из маленьких серых глаз пристально смотрела цепкая, глубокая, холодная пустота. И белые пластмассовые руки все время разговора автоматически вертели позолоченный «паркер», как двигающиеся части бесшумного станка.

И отвратительно это было Ларисе непередаваемо. Но Света абсолютно ничему такому значения не придавала, и именно потому, что Эдуард идеально вписывался в ее типаж «папика с зеленью», а папику с зеленью полагается мило улыбаться и щебетать.

Что она и проделывала, даже не замечая полного отсутствия какого бы то ни было результата.

А Эдуард внимательно изучал их паспорта: Ларисы Дэй и Светланы Крашениной, двадцать пять и двадцать три, обе – не замужем, детей не имеют. Питерская прописка.

– Значит, проблем с жильем у вас нет?

– Бог миловал, – сказала Лариса.

– Живете с родителями?

– Нет, разъехались, – что за допрос? Кажется, к нашему номеру это не имеет отношения?

– Танцевали в «Созвездии» и в «Ноу‑хау»?

– И сейчас танцуем.