Прошло некоторое время темноты и тишины. Мрак в квартире стоял, как вода, колыхаясь тенями, населившись шорохами. Пятна желтого света молча гуляли по потолку. Оконное стекло чуть‑чуть подрагивало от ветра, Лариса чувствовала эту еле слышную, незаметную дрожь всеми нервами, будто ветер бил ей прямо в лицо – и это ей что‑то напоминало. Все ощущения постепенно, непонятно от чего, обострились до предела – казалось, что кожа щеки различает места переплетения тончайших нитей подушки.

Лариса снова зевнула, но сон куда‑то пропал. Кшорохам прибавились запахи; со звоном тикали часы, прогремел трамвай, пахло надкушенное яблоко, пахла французская туалетная вода, из кухни доносился смутный запах сигаретного дыма… и потянуло морозной ночью и промерзшей свежей землей, так явственно, будто землю внесли в комнату и рассыпали по полу.

Пока Лариса думала, откуда бы мог прийти этот запах, совсем рядом возник тихий звук, вроде низко взятого гитарного тона, потом еще и еще – звуки сплетались в темную мелодию, в басовый гитарный перебор точной мрачноватой красоты. Это было так удивительно, что Лариса открыла глаза и подняла голову.

В ее кресле, в луче слабого света, падающего в окно от уличного фонаря, сидел Ворон. Спутанная грива длинных русых волос закрыла опущенное лицо. Он перебирал струны своей гитары, самодельной гитары, чудесной, как скрипка Амати, голубой и серебряной, которую положили в его гроб.

Ужас окатил Ларису воспламеняющим жаром, потом – ледяным холодом, потом – отпустил. Она медленно села.

– Привет, Ларк, – сказал Ворон, скользя взглядом по гитарному грифу.

– Ага, – сказала Лариса и ей вдруг нестерпимо захотелось хихикнуть. – Привет, птица вещая.

Ворон поднял голову. Лариса совершенно отчетливо видела его бледное худое лицо с длинным носом и глазами вприщур, темные, почти черные тени под глазами, маленький светлый шрам на подбородке… Ворон был поразительно реален, но выглядел хмуро и, пожалуй, сердито.

– Ну вот на фига ты подписала? – спросил Ворон несколько даже патетическим тоном. – Вот на фига, объясни? Если уж ты ходишь на дурацкие спиритические сеансы, могла бы и послушать, что я говорю.

– Что ты говоришь? – Лариса слегка оторопела, окончательно потерявшись в происходящем. Ворон распекал ее так, будто они вчера о чем‑то договорились, а сегодня она нарушила договор. Будто он не умер в прошлом апреле, чуть ли не год назад. – О чем?

– Как – о чем?! Эта идиотка, конечно, тупая, как пробка, и не слышит ни черта – медиум, тоже мне! – но все‑таки главное же я ей вдолбил все‑таки! Чтоб ты не подписывала этот дурацкий контракт! Что я за тебя боюсь, и все такое!

– Во‑первых, – возразила Лариса уязвленно, – про контракт тогда и речи не было. Интересно, что я должна была думать – как не подписывать счет за квартиру? Во‑вторых, кто там, по‑твоему, дура? Римма?

– Твоя Светка.

– Ах, Светка! Значит, Светка! А я должна была догадаться! Чудо просто, чудо и прелесть! – Ларисе вдруг стало действительно смешно. – Ворон, вот скажи мне, пожалуйста, как ты это делаешь: каждый раз, когда ты виноват, я почему‑то оправдываюсь?

Ворон пожал плечами и опустил глаза к гитаре.

– В чем это я виноват? – спросил из‑под челки.

– А кто меня бросил, интересно? Ты, если хочешь знать, мне даже не снился все это время. И вот являешься и с порога принимаешься ругаться. Из‑за той, совершенно сумбурной записки. А с чего это мне делать все правильно? Кто присмотрит за мной, бедной?

– Ну да, начинай сцены, начинай… Соскучилась… без меня тебе пилить было некого?.. Я тебе говорю о важных вещах, а ты…

Теперь Ларисе хотелось одновременно рассмеяться и расплакаться.