Нежность, прозвучавшая в его голосе, и, возможно, случайное употребление ласкательного имени — так называл он ее когда-то — только добавили горечи в ее сердце.

— Нет, должна! Это я позволила им украсть то, что нажили мои дед и отец. Я была слишком занята домашними делами и почти не заглядывала в бухгалтерские книги. Я могла бы поинтересоваться, откуда появляются неоплаченные счета, почему мой муж систематически избавляется от основного персонала, обещая заменить его лучшим, но не делает этого. Он шел напролом, экономил, что называется, на спичках, поэтому банковские счета были в блестящем состоянии, пока с них не исчезли деньги. Мои деньги! Я, только я виновата в том, что мы все потеряли!

Клодия закусила губу, чтобы остановить горькие рыдания, чуть ли не вой, рвущийся из ее горла. Совсем как кошка, которой прищемили хвост, с отвращением подумала она. Могу представить, с какой брезгливостью смотрит на меня Брент.

Но случилось то, чего она не могла вообразить.

Мягким движением он отвел руки от ее лица и с ласковой настойчивостью сказал:

— Посмотри на меня, Кло.

Она неохотно подчинилась. Ее трясло, и Клодия стиснула зубы, чтобы они не стучали.

Невыносимо! Судорога сжала ее горло — прелюдия к следующему приступу рыданий. И, будто заметив ее попытки сдержать подступающую волну слез, Брент сделал невероятное — обнял ее.

Сердце Клодии остановилось, чтобы в следующую секунду бешено застучать. В ней поднимался протест. Он меня жалеет? Неужели он меня жалеет? Ну конечно, а что же еще? Он похлопал меня по спине с той осторожной ласковостью, с какой гладят незнакомую собаку, но хорошо хоть так, хорошо, что не сказал мне, как всегда, ледяным тоном: возьми себя в руки.

— Мне кажется, на твои плечи лег слишком тяжелый груз. Ты ведь сама была еще девчонкой, когда родила Рози.

Голова Клодии покоилась на груди Брента, она слышала гулкое биение его сердца, ощущала теплоту тела. Это доводило ее до безумия, ей хотелось придвинуться еще ближе, обвить руками его шею, притянуть к себе черноволосую голову и поцеловать.

Но ему бы это не понравилось, не понравилось до отвращения, печально напомнила она себе и, боясь, как бы опять не хлынули слезы, сказала довольно резко:

— Но я быстро повзрослела.

— Да, тебе не повезло…

Неужели в его голосе прозвучало сочувствие? О, конечно же нет. Нужно окончательно потерять голову, чтобы вообразить это. Мне следует помнить всегда, даже в такой момент, когда Брент как будто укротил свою неприязнь ко мне, что он не уважает меня. Какое уж тут сочувствие?

— Кло, послушай, на тебя слишком много всего свалилось. Твой муж занимался делом, которое, судя по всему, хорошо знал. Почему ты должна была тратить свои силы еще и на его работу? У тебя хватало своей. И почему ты не должна была ему доверять? Этот проходимец умел прятать концы в воду, так почему, черт побери, ты винишь себя?

Брент продолжал держать ее в своих объятиях, и Клодия чувствовала, как уходит его суровость.

— Теперь твой дом в безопасности, и Гаю совсем не нужно знать, как он был близок к тому, чтобы лишиться «Фартингс-Холла».

У Клодии кружилась голова, сбивалось дыхание. Ее груди, прижимавшиеся к груди Брента, напряглись и налились желанием. Что делал с ней этот мужчина! Она, как мотылек, летела на огонь, готовая сгореть в его пламени. И не было на земле силы, которая могла бы помочь ей победить этот манок.

— Брент, я очень ценю то, что ты для нас сделал, — прошептала Клодия. — Очень ценю. Хотя, возможно, ты думаешь, что я этого не понимаю.

Клодия позволила своим рукам соскользнуть с его плеч, пальцы ее безвольно разжались и остановились там, где ее груди касались тела Брента. Ей до боли хотелось, чтобы он дотронулся до них, прильнул губами к затвердевшим соскам, провел по ним языком.