— Верю. — благосклонно улыбнувшись, произнесла она. — Ну что, поехали на Кукуй?

— Поехали.

— Тогда ступай к себе. Тебе там тоже немецкое платье приготовили.

— И мне?

— А ты думал? Только нам ряженными ходить?

Алексей пожал плечами и быстро удалился. А женщины еще некоторое время пробыли в мастерской.

— Каково… — покачала головой Евдокий Федоровна.

— Я же говорю — светлая голова. Сама видишь. Ха! Прялка для взбивания молока в пену. Это надо же было удумать!

— Да… да… — покивала головой царица. — Дивно.

А потом, когда мастеровой вышел, повинуюсь ее жесту, Наталья Алексеевна к Евдокии придвинулась и тихим шепотом спросила:

— Твои что-то задумали?

— Не ведаю. Сама знаешь — ругалась я с ними сильно. Они мне в вину ставили, что это де я разболтала про отчитку ради изгнания бесов.

— Да о том вся Москва знает и потешается над ними. О том, кто все разболтал по пьяни всем и так известно. Он ведь больше всех и бесновался на потеху слухам. — смешливо фыркнула Наталья. — Но скажи — это ведь они тебе дозволили так вырядится?

— Они промолчали. — несколько скованно ответила царица.

— Так уж и промолчали? Впрочем, не важно. — ответила сестра царя и вышла из мастерской, показывая, что приватный разговор закончен. Не удалось у нее вытащить Евдокию на доверительную откровенность.

Ну и ладно.

Не беда…

Уже через полчаса они втроем катились в сторону Кукуя. В сопровождении небольшого эскорта, разумеется. И пока они ехали по обычной Москва царица испытывала явный дискомфорт, ловя на себе разные взгляды. В том числе и недобрые. Хотя было видно — их не так чтобы и узнают.

Евдокия слишком редко куда-то выходила, чтобы простые жители столицы знали ее в лицо. Только аристократы, да и то не все.

Наталью знало больше людей. Но обычно по Москве она в немецком платье не каталась. Так что ее тоже не узнавали. И в глазах большинства прохожих казалось, что они видят двух «баб кукуйских», которых сестра царя привечает, ведь ехали они в узнаваемом «тарантасе», да и лошади с характерным убранством тоже за глаз цеплялись.

На мальчика же в немецком платье вообще никто внимания не обращал. Ну мальчик и мальчик. Уж кого, а Алексея Петровича москвичи в лицо вообще не знали. С этим дела обстояли даже хуже, чем с его мамой.

Так и ехали.

Евдокия Федоровна с трудом сдерживалась от желания поежиться, насколько некомфортно ей было. И стыдно что ли. Слишком сильно бросалось отличие в одежде. А она в те годы выступала важным психологическим маркером — свой-чужой.

Все поменялось, когда они въехали в Немецкую слободу.

Здесь люди эти двух дам с ребенком встречали куда приятнее. Обозначали поклон, здороваясь. Кто-то даже шляпу снимал, узнав сестру царя. Она ведь сюда наведывалась и не раз. Да и вообще поглядывали благожелательно и любопытно. Дорогие лошади и небедная «повозка» рекомендовали их отлично.

Подъехали к дому Лефорта.

Того дома не имелось. Он вместе с царем был в походе. А вот его супруга — Елизавета — хорошая знакомая сестры Петра Алексеевича, вполне. К ней Наталья и направлялась.

И надо же такому случиться, что буквально в дверях они столкнулись с Анной Монс. Как позже выяснилось Елизавета заметила подъезд Натальи в окошко и догадалась кто с ней прибыл. Оттого и постаралась поскорее распрощаться с Анной. Чтобы чего дурного не произошло.