Его имя не носит ни одно здание, ни один авианосец.

Теоретики заговора заклеймили его как ключевую фигуру закулисных войн за власть в Америке.

Джеймс Винсент Форрестол.

Винсент Фостер.

Виктор — так зовут меня.

Скажите мне теперь, что три «В» — простое совпадение. Мне нравятся чизбургеры и кока, а не пепси. Я ем «Эм-энд-эмс». Пишу стихи. Был одной из фигур в закулисных войнах во имя Америки. Беспокоился об «их» замыслах терроризировать нас.

Умение устанавливать взаимосвязь событий — один из признаков нормальной психики.

Моя первая попытка покончить с собой произошла солнечным днем в штаб-квартире ЦРУ. На мне был черный полотняный костюм, пошитый на заказ в Гонконге. Приглушенно-серебристый галстук с черными полосками подарила мне бывшая любовница. Не Дерия. Рубашка — темно-синяя с лиловатым оттенком.

Директор Центральной разведывательной службы, глава ЦРУ, который в дни, предшествовавшие одиннадцатому сентября, номинально отвечал за мятежную, распавшуюся на множество княжеств республику, именуемую американским интеллектуальным сообществом, только что показал мне мою медаль. В отличие от Форрестола и Трумэна директор не стал прикалывать медаль к лацкану моего пиджака. В отличие от Зейна они не передали мне ее на хранение, хотя, подобно зейновской награде, положенная в коробочку медаль вручалась тайно. Дюжина присутствовавших обменялись улыбками и рукопожатиями. Никто не фотографировал. Все мы были в той или иной степени шпионами.

Босс моего босса посмотрел на меня, сказал:

— Мы думаем, тебе стоит немного передохнуть.

— О'кей, — ответил я.

— Не волнуйся, — сказал мой босс. — Скоро вернешься на работу.

— Вернусь, — согласился я, точь-в-точь как Винс Фостер.

Адъютанты вызвали нас в офис директора на седьмом этаже.

Порыв прохладного уличного воздуха коснулся меня, когда я стоял во внешнем офисе директора, пока мой босс, и его босс, и другие важные «шишки» из Управления мешкали сзади, чтобы несколько лишних секунд лицезреть человека, от которого зависели их карьеры. Я посмотрел налево.

Пустые секретарские столы внешнего офиса были зачехлены.

Чехлы напоминали саваны.

Порывы прохладного уличного воздуха врывались сквозь большие окна во внешней стене — окна без единого стекла. Шторы были раздвинуты. Небо — ярко-голубое.

Не произнеся ни слова, я рванулся к этой небесной стене. Вспрыгнул на зачехленный стол и бросился в этот лазурный океан с высоты седьмого этажа.

Пролетев двенадцать футов, я упал на автоматические подмостки, поднимавшие снизу новое оконное пуленепробиваемое, звуконепроницаемое стекло. Удар получился такой сильный, что двое рабочих, державших новое стекло, выронили его. Упав на бетон с высоты шестого этажа, стекло только подпрыгнуло. Толчок, вызванный моим падением, сбросил с подмостков одного из рабочих.

Оглушенный, задыхающийся, видя, что он падает, я инстинктивно схватил его за рубашку.

Он потянул меня за собой, так что я не устоял на раскачивавшихся во все стороны подмостках, и мы упали вместе.

Он вцепился в меня.

Конечно же, на нем были ремни безопасности. Дернулся напрягшийся трос, и рабочий сплел свои ноги с моими, руками тесно прижимая меня к груди. Так мы и повисли, то поднимаясь, то опускаясь, как йо-йо, рядом со стеклянными стенами ЦРУ.

Единственная мысль, мелькнувшая в моем сотрясенном мозгу, была: «Попался».

18

Эффект от наших лекарств пошел на спад рано утром, когда мы подъезжали к Бату.

Зейн вел угнанный джип. По радио для слушателей Мэна передавали шоу «С добрым утром!». Вентиляторы гнали горячий воздух на переднее пассажирское сиденье, где я свернулся, кутаясь в «позаимствованное» Расселом пальто.