Тогда я объяснил им где. И зачем.

Мы разыскали больницу, где никоим образом не смогли бы совершить незаконное вторжение в аптеку, но где имелась многоярусная стоянка. Мы взяли талон в автомате, шлагбаум поднялся, и мы въехали на неохраняемый уровень. Эрик с Расселом подняли домкратом золотистую четырехдверную «тойоту». Зейн быстренько поменял номера новой машины на пару, снятую с «мерседеса». Когда мы уезжали, скучавшая охранница стоянки увидела перед собой на экране только двухдолларовый счет.

Хейли выглядела смущенной, стоя рядом с Расселом в высотном мотеле в десяти милях от города. Рассел как бы между прочим наклонился поближе к регистратору и как бы между прочим попросил две смежные комнаты: «Не обязательно на одном этаже, как всем остальным участникам симпозиума». Клерк ничего не знал о симпозиуме. Оглядел Рассела, затем Хейли. Взял кредитную карточку доктора Ф. и как бы между прочим согласился, что, раз уж Рассел платит за оба номера наличными — «потребительские расходы», — он использует карточку только как гарантийный депозит, но снимать с нее ничего не будет. Хейли и Рассел взяли ключи, поднялись на лифте на четвертый этаж. Рассел спустился, припарковал золотистую «тойоту» и вернулся в свой номер.

Зейн, Эрик и я проскользнули через боковой вход, поднялись по лестнице на четвертый этаж, дождались, пока уборщица оставит свою тележку в коридоре. Затем presto — и мы уже были в двух смежных комнатах мотеля, где стояли четыре самые настоящие кровати. До наступления темноты оставалось еще восемь часов.

— На тебе живого места нет, — сказал мне Зейн, назначил, кто в каком порядке будет дежурить, и отправил меня в постель.

Я долгим взглядом посмотрел из окна мотеля на верхушки весенних деревьев. Почти так же, как в моей палате в Замке, ожидая, пока единственная за день слезинка не скатится по щеке.

С той лишь разницей, что здесь я был не один.

За окном высилась чудовищная громада крана.

И на ней висели мы пятеро.

19

Щелканье ножниц разбудило меня, прежде чем я успел погрузиться в свои кошмары.

В номере было темно. Полоска света пробивалась из-под закрытой двери ванной. Кровать, стоявшая рядом с моей, была пуста. Хейли дежурила у окна, выходившего на парковку и шоссе. Почувствовав, что я проснулся, она обернулась и сказала: «Все тихо». И снова стала вглядываться в ночную темень. Быстро взглянув в соседнюю комнату, налево, я увидел еще одну пустую кровать, а на другой — мужские ноги: ноги Рассела.

Щелк!

Зейн сидел голый на опущенной крышке стульчака, белое полотенце прикрывало пах. Хотя ему перевалило далеко за пятьдесят, Зейн был в форме. Ни единой морщинки благодаря нашим ежедневным упражнениям в кун-фу плюс поднятию тяжестей — совсем как пожизненный заключенный в тюрьме. Вместо татуировок у него были шрамы.

И, когда я открыл дверь ванной, у него больше не было длинных седых волос и бороды, как у Христа.

Эрик, держа ножницы, стоял позади Зейна, который сказал:

— Мы взяли их из швейного набора, который остался в джипе. Как я выгляжу?

— Лихо, — вырвалось у меня. — Совсем как белоглавый орлан.

— Я мог бы обриться наголо.

— Нет, — сказал я. — Бильярдный шар запоминается не меньше, чем седая грива Иисуса.

— Мы спустим все волосы в унитаз. Хейли и Эрик готовы. Можешь принять душ после меня.

Сзади, на пороге, загородив весь дверной проем, показался Рассел. Наши взгляды встретились в зеркале над раковиной.

— Пора, — сказал Рассел.

20

Очертания ночного Нью-Йорка показались за лобовым стеклом, вытеснив все остальное, через семь часов после того, как мы покинули мотель в Мэне.