— Внимательней слушали бы котейку, раз своего умишки — то нет! — взревел Билл. — Следопыт засаду заблаговременно обнаружил и сигнал подал.

— Так это же кот, а не собака, — виновато потупился Бедолага и ковырнул носком башмака мелкий камешек. — Кто же разберёт, почему эта скотина так заорала?

— У этого кота не только мозгов больше вашего, но и храбрости не мерено! Бежали с поля боя, как перепуганное стадо козлов! Отныне, убогий, нет у тебя десятка! Ты теперь даже не рядовой боец — ты нянька для кота. А коли помрёт геройский кот — следом ты пеньковый галстук примеришь на шею!

— Даю слово: выхожу рыженького, не дам котику загнуться, — упал на колени Бедолага. За трусость, проявленную при абордаже, суровый капитан мог запросто на рее вздёрнуть. А ночное приключение не походило на простую охоту за беглым рабом — вышел — то настоящий бой, при том сильно не в пользу местной команды. Обычно при захвате торговой шхуны и то матросов гибло меньше.

— Бери одного из своих балбесов в напарники: расстелите плащ, уложите раненого бойца и доставьте в таверну. — Билл ласково погладил котика по головке. — Тёплым молочком напоите. А два других засранца: пусть снимут с камня труп и тащат сразу на кладбище. Зароем без отпевания, я вбил в упыря серебряную пулю. Да не забудьте моё добро выковырять, перед тем, как труп в могилу сковырнёте. А пока, срежьте у синьора кошель, пуговицы, выверните карманы. Да, ещё ботфорты сдёрните, мы туда всю мелочь сложим. Я сам понесу, подмогну малость. За мушкетами и убитыми парнями отряд пошлю по-светлому, а то, впотьмах, ещё кто — нибудь с горы сверзится. Этой ночью смертушке и так уж богатые жертвы поднесли, кровушкой допьяна упьётся костлявая.

Глава 2

Живчик

Наёмника из Метрополии зарыли второпях, первым, сразу, как только рассвело, в начале нового ряда из дюжины могилок на кладбище. Пастырь, прибывший лишь к обедне, был приятно удивлён — уже прилюдно ещё одиннадцать безродных душ отпевать пришлось, с обилием подношений и возлияний. И так как родни у покойников не нашлось в этих краях, то за заморского упыря и десяток своих бедолаг был вынужден, недовольно кривясь, уплатить Хитрован Билл. Доски на острове являлись дефицитом, плохонькие гробы из горбыля и обрезков сколотили только для местных, тела чужаков решили прикрыть лишь драной мешковиной. Но неожиданно за отпевание последнего тела, укутанного с головой в мешочную холстину, заезжего падре щедро отблагодарила сердобольная девушка.

Бригада землекопов из островных рыбаков, пыхтя и обливаясь потом, трудилась на кладбище с самого утра. Для почина дружно опустошили пару объёмных бутылей рома, потом добавляли каждый раз по чарке с захоронением очередного покойничка, и к концу траурного мероприятия трудяги уже достигли крайней стадии просветления, когда стало глубоко плевать на любые религиозные формальности. Потому последний труп просто скинули прямо в мешке в яму и по — быстрому закопали на фиг никому не нужного чужака. Только Марта дрожала от волнения, теребя платочек и озираясь на осуждающие взгляды болтливых поселковых кумушек.

Уставший пастор пробурчал заплетающимся языком сильно укороченную версию поминальной молитвы, подумав, что лицо чужестранца так обезображено — смотреть страшно, вот и запаковали тело в мешок. Он слышал, как люди обсуждали кровавое ночное побоище. А в сплетнях были: и одноглазый урод, и содранная с лица кожа, да ещё местные краснобаи от себя жути всякой нагнали и всё изрядно напутали. Так что, поступок Марты пастор списал на покаяние перепуганной грешницы — не зря же дьявол в человеческом обличье к молоденькой блуднице ночью с топором в спаленку приходил. Ох, говорят, и орала девка от страха — на всю округу!

Хитрован Билл получил — таки от Марты выстиранный модный камзольчик, белую рубаху и кожаные башмаки, а бесплатные душевные терзания благочестивой кухарки, которую он заставил догола раздевать труп, совершенно не волновали скупого островного лорда.