— Почему? — Одно лишь слово, но он и его-то вымолвил с трудом.

Зачем ты спрашиваешь, Джекоб? Зачем тебе знать, сон это или явь? Даже если сон — так ведь хороший. Она возвращает тебе брата.

Она все равно ему не ответила.

— Приведешь его в здание возле ворот, — бросила она и снова повернулась к воде. — Только поторопись. И остерегайся Кмена. Он не любит терять свою тень.

Яшма, оникс, лунный камень. Джекоб проклинал свою человеческую кожу, когда, опустив глаза, переходил нескончаемую площадь двора. Ведь ни один из этих гоилов не знает, кому именно обязан своим спасением. По счастью, каждый из них был занят своим делом — кто заложников охранял, кто за ранеными присматривал, — так что он благополучно добрался до карет, и его ни разу не окликнули и не остановили.

Король все еще совещался с офицерами, алебастровые гоилы пока не вернулись. Принцесса подошла к супругу и долго его о чем-то уговаривала, пока тот не внял увещеваниям и раздраженно не повел ее куда-то. Вилл проводил короля глазами, но за ним не последовал.

Пора, Джекоб!

Рука Вилла сама схватилась за саблю, едва Джекоб показался из-за карет.

В салочки поиграем, Вилл?

Оттолкнув двух гоилов, брат кинулся к нему. Раны, похоже, ему уже почти не мешали. Не слишком быстро, Джекоб. Дай ему приблизиться, как ты в детстве делал. Обратно за кареты. Теперь вдоль барака, в котором заперты заложники. Следующее здание — как раз у ворот. Джекоб распахнул дверь. Темные стены, заколоченные окна. Пятна света на грязном полу, будто молоко разлили. В следующей комнате пустые койки для холерных больных. Джекоб притаился за дверью. Все как тогда.

Вилл дернулся от неожиданности, когда дверь за его спиной захлопнулась, и на миг лицо его приобрело то же изумленное выражение, что и в детстве, когда Джекоб вот так же его «подлавливал» где-нибудь за деревом в парке. Однако ничто в его взгляде не говорило о том, что Вилл его узнал. Это был чужак, хоть и с лицом брата. Но золотой мяч тем не менее поймал. У рук своя память. Вилл, лови! Золотой мяч проглотил его, как лягушка комара, а во дворе каменный король уже строго озирался, разыскивая глазами свою тень.

Джекоб поднял мяч и сел на одну из коек. С золотого шарика на него глянула его собственное, до неузнаваемости искаженное лицо, — почти как в отцовском зеркале. Он не смог бы сказать, что именно заставило его подумать о Кларе, — быть может, больничный запах, неистребимо въевшийся в эти стены, совсем не такой и все-таки такой же, как в другом мире, — но на миг, лишь на кратчайший миг он поймал себя на мысли, что золотой мяч можно ведь просто-напросто где-нибудь забыть. Или спрятать на дно сундука в трактире у Хануты.

Что с тобой, Джекоб? Неужто жаворонковая вода все еще действует? Или ты боишься, что твой братец, даже если фея сдержит слово, навсегда останется чужаком с ненавистью в глазах? Ненавистью к тебе.

Она появилась в дверях внезапно, словно в ответ на его мысли.

— Смотри-ка, — сказала она, разглядывая золотой мяч в руках у Джекоба. — Давным-давно, когда тебя и твоего брата еще на свете не было, знавала я одну девушку, которая с этим мячом игралась. Она этим мячиком не только жениха словила, но и свою старшую сестру, которую потом десять лет не выпускала.

Фея подошла к Джекобу и требовательно протянула руку.

Не сразу, но он все-таки отдал ей мяч.

— До чего же жалко, — вымолвила она, поднося мяч к губам. — С нефритовой кожей твой брат гораздо красивей. — С этими словами она подышала на блестящую поверхность мяча, пока золото не затуманилось.

— Ну что? — спросила она, перехватив его настороженный взгляд.