— Пойдем, машина за углом. Ты довольна?

— Очень. Я вообще люблю «Аиду».

Машина свернула к северу и выехала из города. На западе заходящее солнце пробило бреши в суровом зимнем небе, меж облаков мелькали лилово-жемчужные и бирюзовые разводы.

— Чудесный закат, — сказала Анна. — И дни снова становятся длиннее.

— Угу.

Джозеф сегодня молчалив. Наверное, у него был трудный день. Молчит? Тем лучше: ей не придется напрягаться и поддерживать разговор. Разобраться бы в себе, в сумятице собственных чувств. Последние год-два, когда стало уже очевидно, что у Айрис сложилась удачная семья и подрастают славные здоровые дети, у Анны стало полегче на душе. А с долгожданным облегчением пришел и покой. Иногда целыми неделями ей удавалось не вспоминать, не думать… Но теперь покой снова нарушен.

Тело горит огнем. Нет, тела нет вовсе: вся она точно клубок обнаженных, трепещущих нервов. Она расстегнула и откинула пальто, обнажив плечи.

— Что такое? Лето в феврале?

— Платье очень жаркое. Рассчитано на зиму в Лапландии, а не в Нью-Йорке.

Он ничего не ответил. Лишь немного спустя, заметив, что она приклонила голову на спинку сиденья, спросил:

— Тебе нездоровится?

— Голова болит. Посижу, пожалуй, с закрытыми глазами.

Неподалеку от дома Джозеф опять заговорил:

— Театр нынче ломился от публики. Всё ваши дамочки?

— Да, целый зал женщин. И два с половиной старичка, вроде мужа Хейзл Барбер. Пенсионеры.

— Ты, верно, встретила знакомых, которых не видела тысячу лет.

— Еще бы. В опере всегда кого-нибудь встретишь. — Вопросы, а особенно голос Джозефа встревожили Анну. Она открыла глаза и, притворившись, что натягивает пальто на плечи, искоса взглянула на мужа. Но он смотрел на дорогу с самым обычным выражением лица.

В спальне она сразу бросилась к шкафу — переодеться в платье потоньше. Внутри по-прежнему полыхал жар. К двери приближался Джозеф: он поднимался по лестнице, впечатывая в ступени каждый шаг. Ничего хорошего это не предвещало. Наконец он вошел и плотно закрыл за собой дверь.

— Вот что, Анна. Я ждал всю дорогу. Я предоставил тебе все возможности признаться. Но ты предпочла умолчать.

Так. Надо удивиться.

— Господи! Ты о чем?

— Актриса ты прекрасная, но не надейся — не поможет. Потому что я там был. Я приехал рано, еще до последнего антракта, и все видел.

— Что все? Может, хоть объяснишь, о чем речь?

— Анна, прекрати! Я не вчера родился. Ты проговорила с ним целых пятнадцать минут.

— Ах, вот ты о чем! — воскликнула она с притворным облегчением. — Ну да, я повстречала у фонтана Пола Вернера. И что в этом особенного?

— Не просто повстречала! Ты беседовала с ним пятнадцать минут о чем-то очень важном! И не пытайся…

Так. Спокойно. Переходи в наступление. Это лучшая защита.

— А ты-то что делал? Стоял с секундомером? Шпионил, вместо того чтобы подойти и поздороваться, как все порядочные мужья?

— Все порядочные мужья на моем месте тоже понаблюдали бы за своими женами. С немалым интересом! Анна, он пришел туда специально, чтобы увидеть тебя! Он знал, что ты будешь в театре, потому что — я теперь вспомнил! — я сам об этом говорил.

— Нарочно говорил? Чтобы заманить меня в ловушку?

— Как у тебя язык повернулся? Что за грязные подозрения?

— А откуда у тебя грязные подозрения?

— Не заставляй меня оправдываться! Номер не пройдет. Он пришел с тобой повидаться — это раз.