Она обезумела. В груди боль. Боль ширится, поднимается к горлу, боль ярко-красного цвета. Как можно так страдать и все-таки жить? Но где-то здесь, рядом, ее ребенок — он плачет, он ищет ее. Он близко, он никуда не мог деться. Но она уже обежала весь лес, она бежала и бежала сквозь полосы света и тени деревьев, а его нигде нет. Какая мука, какое отчаянье. Где он? Как можно жить без него?

На темном потолке — полоса света, проникшая из коридора сквозь приоткрытую дверь. Она поворачивается, чтобы уткнуться в плечо Тео, и луч на миг попадает ей в глаза. Уж не кричала ли она во сне, в этом кошмаре? Нет, похоже, что нет. Тео спит очень чутко, но он даже не пошевелился. Откуда такой чудовищный сон? Она дома, рядом муж. За стеной в своих кроватках спокойно спят дети. Откуда эта мука? Это отчаянье?

В спальне очень холодно; в такие ясные зимние ночи морозный воздух всегда проникает в дом. Не хочется вылезать из-под одеяла, но — надо, непременно надо. В комнату Стива она пробирается на цыпочках, стараясь ни на что не наткнуться в темноте: сон у него тоже очень чуткий. У самой кровати наступает на плюшевого кота. Стив всегда засыпает с ним в обнимку, но где-то между явью и сном обязательно спихивает на пол. Стив лежит, точно маленькая кочка под большим ровным одеялом: на животе, уткнувшись макушкой в деревянное изголовье. Такой крошечный, беззащитный малыш. Даже дыхание его различишь не сразу, оно тоже маленькое, короткое. Как его жизнь.

Она бесшумно возвращается в спальню. Пока ее не было, Тео повернулся во сне, раскинулся на ее половине кровати. Она забирается в тепло, под его теплую руку. И вспоминает, что не зашла ни к Джимми, ни к Лоре. Но это не страшно. С ними все в порядке. Щеки у нее до сих пор холодные и влажные — от наполовину высохших, наполовину стертых слез.

37

Порывистый ветер сбивал с ног. Выйдя из Карнеги-Холла, они с трудом, почти ощупью двинулись к автомобильной стоянке. Тео не прятал лица, наоборот: подставил его морозу и ветру, и они обожгли и вознесли, оторвали его от земли, как «Реквием» Верди, который только что звучал в зале и пел ему об одной-единственной смерти. И будет петь о ней всегда.

На углу собралась небольшая толпа: одни ловили такси, другие ждали, когда переключится светофор и они смогут перейти улицу. Мелькнуло смутно знакомое лицо. Мелькнуло — пропало — появилось вновь. Тео вгляделся и, секунду поколебавшись, окликнул — уже уверенно, без тени сомнения:

— Франц! Брюннер!

— Тео! Mein Gott! Я слышал, что ты в Нью-Йорке, но не мог тебя найти…

— Какими судьбами? — воскликнул Тео и, вспомнив об Айрис, представил: — Это Франц Брюннер, один из лучших адвокатов Вены. Мы вместе выросли. Айрис, моя жена.

Франц рассмеялся:

— Тео слишком щедр на комплименты. А я слишком стар, чтобы быть его ровесником.

— Послушай, не можем же мы стоять здесь, на ветру! Пойдем посидим где-нибудь.

Под яркими люстрами «Русской чайной» они разглядывали друг друга долго и пристально.

— Хорошо выглядишь, Тео! Ты нисколько не переменился и, похоже, доволен жизнью.

— Ты тоже почти не…

— Не надо. Я постарел и прекрасно об этом знаю.

Франц был бел как лунь. По правой щеке тянулась складка: неудачно, валиком, затянувшийся шрам. Когда Франц говорил, складка нервно подергивалась.

— Так какими судьбами? — снова спросил Тео.

— По делам. Торгую вязаными вещами. А живу я в Израиле.

— А как же юриспруденция?

Франц пожал плечами:

— Израиль битком набит бывшими адвокатами из Германии и Австрии.