|
Джесси попыталась улыбнуться своей обычной улыбкой, когда он снова посмотрел на нее. Но то, что произошло потом, было так же неизбежно, как прилив. Он повел ее на залитую солнцем лужайку, поросшую мягкой травой и заваленную листьями эвкалиптов. И, когда они уселись на этот благоухающий ковер, над ними снова запели жаворонки. Их пение было таким невыносимо сладостным, что все другие звуки для Джесси умерли. Разве это не перст судьбы – заниматься любовью в месте, где они впервые встретились, где воспоминания впивались в них, как осколки стекла, а ветер шелестел в ветвях деревьев, подобно серебряной музыке.
Пальцы Люка нежными, осторожными движениями гладили ее лицо. Первое опасливое прикосновение его губ вернуло ее в прошлое, и на мгновение они снова стали детьми, резвящимися в залитой лунным светом бухте, с удивлением разглядывающими обнаженные тела друг друга. Словно время не коснулось их, словно все, что было потом, им приснилось. А потом Люк вернул ее к реальности. Просунув руки в свободный вырез ее крестьянской блузки, он медленно опустил ее, обнажив руки и покрывая поцелуями плечи. Джесси вздохнула и задрожала от возбуждения. Всплеск удовольствия был острым, почти невыносимым. Это была кульминация ее отроческой мечты – момент, когда он начинал любить ее со всей свойственной юности горячностью, когда он прикасался к ней с такой нежностью, что самые сокровенные места ее тела дрожали от желания. Когда Люк склонился к ее груди, Джесси учуяла аромат сандала, смешавшийся с запахом его тела. Она затрепетала, предвкушая самое экзотическое наслаждение, и от первого же прикосновения его прохладных губ к ее жаждущей плоти ее словно пронзила молния. Он воспламенял не одно только ее тело, но и мысли. Вся дрожа, она представила себе, как он раздевает ее изысканными, сводящими с ума движениями, как он прижимает ее к земле всем весом своего тела и осторожно входит в нее. Но Люк не стал снимать с нее блузку, обнажив грудь, начал расстегивать длинную крестьянскую юбку, покрывая поцелуями ноги Джесси. Когда он раздвинул ее бедра, ей инстинктивно захотелось прикрыться; но от этого ее покорность его ласкам стала только более заметной. И, хотя он так и не раздел ее до конца, Джесси чувствовала себя обнаженной и прекрасной; Люк прикасался к самым сокровенным, самым нежным местам ее тела, шепча волнующие интимности. И, когда через некоторое время он, еще шире раздвинув ее бедра, прижался к месту их соединения губами и стал ласкать ее языком, Джесси вскрикнула от удивления и была ввергнута в пучину экстаза. Она совершенно обезумела от удовольствия, остолбенела оттого, что ее тайные фантазии воплотились в таком потрясающем виде. Но взрыв высвобождаемой энергии не доставлял ей полного удовлетворения. Джесси дрожала и безмолвно умоляла Люка войти в нее. – У тебя такое красивое тело, – сказала она ему несколько мгновений спустя, когда он разделся. Джесси сама настояла на том, чтобы он сделал это у нее на глазах, и не переставала восхищаться им вслух и с благоговением прикасаться к нему. Его теплая и мягкая кожа успокаивала и одновременно возбуждала ее, а паутина рубцов на спине вызвала страстные рыдания. Как они могли причинять ему такую боль? – Я бы убила их, если бы могла, – сказала она. – Джесси… – Я тебя люблю. – Признание сорвалось с ее губ, когда их тела соединились. Джесси не понимала, кто произнес их. Она знала только то, что ее разрывает на части нечеловеческая нежность. Казалось, он входит и в ее тело, и в душу одновременно. Ей не раз приходилось воображать, каким красивым он будет, как ей будет казаться, что Люк – это сияющий свет, двигающийся внутри нее. И это было действительно так. Он стал ее душой, центром ее существа, смыслом ее существования. Жаворонки издавали пронзительные звуки, и Джесси погрузила пальцы в роскошную шевелюру Люка и прижала его голову к себе. |
