Его белые, латексные перчатки были в крови. Он с интересом взглянул на гостью, которая, краснея, напряженно смотрела на него. Особенно обожгла она взором невозмутимую Веру.

– Если вы не против провести со мной время, я свободен поздним вечером, между одиннадцатью и часом ночи. И только сегодня. В сексе практикую очень нестандартные приемы с применением холодного оружия. Больничный, разумеется, оплачу, но вы должны учитывать, что большинство шрамов останутся на годы. И… на лысо придется побриться.

Клацнули, стягиваясь с рук, перчатки, в полной тишине очарование сползало с Фишера, как иллюзия или сон. Он уже не казался симпатичным.

– Похоже, вы оба тут не вполне нормальные, – сделала вывод девушка и развернувшись, гордо удалилась.

Вера тяжело вздохнула и, поджав губы, взглянула на Кристиана, раздумывая над тем, что скажет:

– Поражаюсь просто, насколько у тебя святые родители, Фишер. Ты до сих пор в десятом классе? Сказала же – не высовывайся!

– Десятиклассники сейчас такое практикуют? – полюбопытствовал Кристиан искренне. Вера потерла лоб, размышляя, не выставить ли детектива из лаборатории.

– Отпугивай от себя людей, сколько хочешь, но не при мне, хорошо? Выглядит просто ужасно некрасиво.

– Как и твои мечты переспать с собой в шестнадцать лет? Хотя это даже мило… Не так отвратительно, как то, что в подростковом возрасте тебе нравился запах мертвых лягушек. И это еще только то, что на поверхности. Знаешь, я был удивлен, когда ты сказала, что подписала петицию об уличном отстреле дворняг. У тебя же чихуа, да? – он посмотрел в потолок, и Вера поняла, что Кристиана будет очень сложно заставить молчать. – На самом деле, все мы ненормальные. Просто окружающие играют в спектакль – внутренний и внешний. Если его не будет, начнется хаос. Я нормальный, потому что мои демоны у меня под полным контролем. У большинства же они даже не осознаны и проявляются только во снах или в мимолетных мыслях. И никогда не угадаешь, что за черт выскочит из табакерки в той или иной ситуации. Знаешь, не так давно мне попалась исповедь женщины, которую сын собирался съесть во время второй мировой войны. Любопытно, что до фронта парень был нормальным и мать любил… Никто из нас не знает, как он поведет себя во время смертельного голода или в толпе, беснующейся от животной паники или… под действием любого из собственных демонов. Они такие незаметные, такие тихие. Но только дай им шанс, удачное стечение обстоятельств, и они выползут из тебя. Моё отличие в том, что я четко знаю, кто из меня вылезет и при каких условиях. Ни ты, ни твоя подруга и почти никто этого не знает. Называя меня ненормальным, ты нагло врёшь. В отличие от всех вас – благовоспитанных лицемеров – я истинно нормален и полностью себя контролирую.

Вера часто злилась на Фишера, когда он начинал произносить больше трех предложений подряд. Они старались не общаться на острые темы. Девушка обходила их стороной, а Кристиан шагал по ним с грохотом слона в посудной лавке. Она немного покраснела, посмотрела за окно.

– Фишер, перестань. Я не собиралась лезть тебе в голову. Не лезь в мою.

– Или взять хотя бы искусство… Ты, кажется, читаешь Дидро?

– Хватит, ладно? – негромко сказала Вера.

– Этакий типичный образец реализма. Однако нормальность и искусство – не совместимы. Всё, что называется реализмом – кастрация восприятия. В нём зеленый цвет означает зеленый. Хотя понятие цвет – по факту графическая иллюзия в нашей голове. Называть иллюзию реализмом, по меньшей мере, странно. И если изображать реализм, то с этим лучше всех справился Малевич с его черным квадратом. Это гиперреализм. То же самое насчет литературы.