— И ты это говоришь после того, что услышала от него о жемчуге? Ты великодушная женщина, Дора, — вздохнул Уэксфорд и со стоном добавил: — Только бы она не любила его по-настоящему! Ну хоть бы она смогла увидеть его моими глазами!

Он допил пиво и состроил гримасу, словно оно оказалось хуже, чем он ожидал.

— Уж не думаешь ли ты, — повернулся он к жене, ужаснувшись тому, что пришло в голову, — уж не думаешь ли ты, что она выйдет за него замуж?

— По-моему, она будет жить с ним, вступит — как бы это сказать? — в длительные отношения. Мне действительно так кажется, Редж. Смотри на вещи реально. Она сказала мне… о, Редж, не смотри на меня так. Я должна сказать тебе.

— Сказать что?

— Она говорит, что влюблена в него и что до этого с ней такого не было.

— О Господи!

— Значит, для нее это серьезно, если она сказала мне, а ведь она мне никогда ничего не говорит.

Ответ Уэксфорда прозвучал театрально, как в мелодраме. Еще до того, как он произнес эти слова, он знал, что они покажутся именно такими, но сдержаться уже не мог.

— Он отнимает у меня дочь. Если он и она будут вместе, это означает конец нашим с ней отношениям. Она перестанет быть мне дочерью. Действительно. Я уже понимаю это. А какой толк притворяться? Ну скажи мне, какой толк притворяться?

Перед этим он заставил себя не думать о том обеде во вторник. Или просто события в Тэнкред-хаусе и все последующее заслонило то, что было во вторник. Теперь же он позволил себе мысленно вернуться к этому, помогла вторая бутылка пива, и он вновь видел, как этот человек входит в маленький провинциальный ресторан, оглядывается, шепчет что-то на ухо Шейле. Она спросила, как отец хочет, чтобы они сели, ведь он пригласил их, но Огастин Кейси, не дав ему раскрыть рта, сам выбрал себе место за столиком. Он сел в углу.

— Я сяду здесь, отсюда я смогу видеть цирк, — произнес он со странной улыбочкой, предназначавшейся только для него самого, даже не для Шейлы.

Уэксфорд объяснил такой выбор желанием наблюдать за остальными посетителями ресторана. Возможно, это прерогатива писателя, хотя вряд ли, ибо Кейси считался представителем пост-постмодернизма, если так можно сказать. Он уже написал одно художественное произведение, в котором вообще не было героев. Уэксфорд все еще пытался как-то втянуть его в разговор, сделать так, чтобы тот рассказал о чем-нибудь, даже если темой разговора был сам Кейси. Чуть раньше у них дома он казался разговорчивым, высказывал малопонятные мнения о поэзии Восточной Европы, сознательно умно строя каждую фразу, но, придя в ресторан, замолчал, словно ему стало скучно. Лишь коротко отвечал на вопросы.

Одна черта в нем злила Уэксфорда больше всего остального: он никогда не говорил простым языком и не снисходил до хороших манер. Когда, здороваясь, его спрашивали «Как поживаете?», он отвечал, что плохо и что спрашивать его об этом бесполезно, потому что хорошо поживает он редко. Когда его спросили, что он будет пить, он заказал какую-то необычную минеральную воду из Уэльса, поставляющуюся в темно-синих бутылках. Поскольку таковой не оказалось, он пил бренди.

Проглотив одну ложку супа, от тут же отодвинул его. Уже позже, когда они ели второе, Кейси вдруг неожиданно нарушил молчание, заговорив о жемчуге. Со свого места он разглядел не менее восьми женщин, на шее или в ушах которых был жемчуг. Назвав жемчуг жемчугом один раз, он в дальнейшем называл его не иначе как «конкреции» или «хитиновые образования». Он цитировал Плиния-младшего, который говорил о жемчуге, как о «самом прекрасном товаре мира», он цитировал индийскую литературу и описывал драгоценности этрусков, он многословно распространялся о жемчугах Омана и Катара, которые добывали с пятидесятиметровой глубины.