|
Чепуха это, просто она умеет держать себя в руках. У нее железная внутренняя дисциплина с самого детства. Тогда это было ей необходимо и потом — во все времена. Если ребенка бить, то он либо ломается, либо становится сильным. Она еще маленькая была, не все сознавала, но уже тогда решила: ее не сломают. Побои, жестокость, сопровождавшие все ее детство, — это цена, которую слабый платит за то, чтобы обрести силу. Поэтому она такая сильная. А сила — главное достоинство человека. Если каждый будет сильным, то и все общество тоже, в конечном итоге — вся нация. А отсюда всего шаг к преклонению перед героями — вершителями истории. Когда, скажите, страна овеяна была славой, когда в ней царили уважение к законам, дисциплина, настоящий порядок? При Наполеоне. При Гитлере. Не совсем, но почти — при де Голле. Совсем малышкой она плакала по ночам, мечтая, чтобы прекрасная фея унесла ее в страну, где царствуют мир и любовь. Потом, когда выросла, ее кумиром стал сильный правитель — он выметет всю нечисть, все это убожество, он наградит истинные добродетели — послушание, стойкость, смелость. Эта мечта поддерживала ее, когда она играла в смертельные игры с бомбами и автоматами. Ницше бы ее понял. А из французов — Петен…
Этот миномет бьет не меньше чем на сто метров. Главное — чтобы не было перелета. Если пустить мину почти вертикально, через забор, навстречу движущимся колоннам, она упадет далеко, возле какого-то другого здания, и там не сразу поймут, откуда стреляли. Ее мысли раздваивались: практические соображения насчет того, что предстоит сделать прямо сейчас, и тут же какие-то далекие, смутные воспоминания. Все из-за Сержа, из-за его мерзкой выходки… Она вдруг почувствовала, что снова плачет. Как давно с ней этого не бывало! Она попыталась унять слезы — о чем ей сейчас плакать? «О моей пропавшей жизни, — призналась она себе. — О том, что совсем скоро я умру, а так и не влюбилась ни разу».
— Что это тут происходит? — спросил Руассе старшего по званию полицейского офицера, на его коллегу из спецназа он даже взглянуть не пожелал. — Ничего не происходит, — растерянно ответил офицер. — Кто ответственный за радиосвязь? — За нашу радиосвязь? — Да, конечно же, за вашу! — Инспектор Дюбоск. — Он мне нужен немедленно! — Тьфу ты, — шепотом сказал Баум инспектору Алламбо. — Ему бы первым делом самоутвердиться, про нас он и думать забыл. Еще минута ушла на поиски злосчастного Дюбоска. Наконец он прибыл — сама предупредительность и внимание. — Вам известно, кто я? Как меня зовут? — Разумеется. Вы — господин Руассе, заместитель префекта полиции. — А еще кто? Баум почувствовал отчаяние — тут уж он ничего поделать не может. — Разве это не вы назвали меня совсем недавно напыщенным индюком? — вопрошал между тем Руассе, почти наслаждаясь ситуацией. Офицер, красный как рак, стоял молча, будто язык проглотил. — Я имел удовольствие только что прослушать ваши переговоры по радио, этим я еще займусь и вами особо, можете быть уверены. А пока — очистите тротуар. — Но у нас приказ, господин Руассе… — Я кому сказал — очистить тротуар! — взревел Руассе, голос его сорвался почти на визг. Полковник спецназа рискнул вмешаться: — И у меня приказ… — А вы, — заорал Руассе, обрушивая начальственную ярость на него, — а вас я попрошу заткнуться! Находясь на улицах Парижа, вы подчиняетесь префектуре. Здесь префектура для вас — я, я, Ален Руассе. |
