| Перегруженная тема не может воплотиться на бумаге, сказал я себе, у меня тому масса доказательств. Я не хочу перечислять всё, что мне не удалось только потому, что я затаскал, исчерпал это в своей голове. С другой стороны, именно тема Мендельсона требует многих лет, если не десятилетий предварительных изысканий. Если я скажу, что у меня в голове целиком созрела статья или иное сочинение, я, естественно, не смогу воплотить это на бумаге. Так оно и есть. Не это ли произошло и с Мендельсоном? Меня сбивала с толку, просто доводила до безумия мысль, что, возможно, я исчерпал эту тему и тут уже бесполезно, с одной стороны, вызывать телеграммой сестру, ангела-спасителя так сказать, а с другой стороны, выставлять ее из дома и так далее. Я две недели пробыл в Гамбурге, две недели в Лондоне и, как ни странно, в Венеции обнаружил наиболее интересные документы о Мендельсоне. Чтобы обезопасить себя, я сразу же уединился в Бауэр-Грюнвальде, в комнате с видом на собор Святого Марка по-над красными черепичными крышами, и изучал документы, которые мне предоставили в архиепископском дворце. В Турине я обнаружил рукописи о Карле Фридрихе Цельтере, собственноручно написанные Мендельсоном, а во Флоренции – целый ворох писем Мендельсона к его Сесиль. Я сделал копии всех этих рукописей и документов и привез их в Пайскам. Но эти исследовательские поездки, связанные с Мендельсоном, были совершены много, а некоторые – и более десяти лет назад. В комнатке, специально отведенной под рукописи и документы, касающиеся Мендельсона, я наконец каталогизировал все эти рукописи и документы, и нередко просиживал в этой комнатке (расположенной над зеленой комнатой, что во втором этаже!) целые недели. И очень скоро сестра окрестила эту комнатку каморкой Мендельсона. Сначала, думаю, она действительно говорила об этой комнатке Мендельсона с большим уважением и благоговением, но в конце концов стала говорить всё более насмешливо и язвительно, раня меня. Только годы спустя я начал переправлять различные сочинения, которые считал важными, из каморки Мендельсона на свой письменный стол, неизменно веря и надеясь, что момент, когда я смогу по-настоящему начать свой труд, не за горами. Но я ошибался. Подготовка тянулась годами, как я уже сказал, более десяти лет. Пожалуй, думаю, мне не следовало прерывать свои приготовления, писать о Шёнберге, Регере, и не следовало даже помышлять о заметке про Ницше, эти отступления от темы, в конце концов, вместо того чтобы подготовить меня к Мендельсону, от Мендельсона лишь сильнее отдалили. И если бы все эти темы, которых уже и не перечислить, хотя бы имели какую-то пользу, напротив, они снова и снова показывали мне, как трудно осуществить любой интеллектуальный труд, пусть самый скромный, на первый взгляд даже второстепенный, причем, разумеется, никакого второстепенного интеллектуального труда вообще быть не может, уж в моем понимании точно. В принципе, все эти занятия Шёнбергом, Регером et cetera были не чем иным, как отступлением от моей главной темы, и, помимо того что они полностью меня истощили, все до единого оказались неудачными. И хорошо, что я их все уничтожил, эти записи, которые, признаться, застопорились в самом начале и публикацией которых, если бы она и состоялась, я был бы сегодня глубоко оскорблен. Но я всегда безошибочно чувствовал, что стоит публиковать, а что нет, причем я всегда считал, что публикация – это глупость, если не интеллектуальное преступление, или, лучше сказать, тяжкое интеллектуальное преступление. Мы публикуем что-то только для удовлетворения своей жажды славы, ни по какой другой причине, если только не по еще более гнусной – заработка ради, что в моем случае исключено в силу происхождения, слава богу! Если бы я опубликовал свое эссе о Шёнберге, я бы больше не осмелился появиться на улице, то же самое – если бы вышла моя статья о Ницше, хотя она и не совсем провальная. Любая публикация – это глупость и проявление скверной черты характера. Обнародовать мысль – самое гнусное из всех преступлений, и я несколько раз не погнушался совершить это самое гнусное из всех преступлений. |
