| В решающий момент так называемый человек духа смело пожертвует человеком, который помог ему воплотить интеллектуальный продукт, ради этого интеллектуального продукта, и дьявольски расчетливо использует его, изведя до смерти. Я думал, что смогу использовать таким образом сестру ради своего детища, но мои расчеты не оправдались. Наоборот, я совершил величайшую глупость, когда отправил сестре телеграмму в Вену: Приезжай на пару дней! Оказалось, что она и без моего приглашения приехала бы в Пайскам в тот же день, поскольку Вена ей уже опостылела, все эти вечеринки без конца, эти жутко тупые люди внезапно стали вызывать у нее отвращение, и заслуженно, ибо в последние месяцы она явно перебрала с вечеринками. Я схватился за голову, сообразив, что мог обойтись без телеграммы, ведь без телеграммы у меня, вероятно, хватило бы духу сказать ей через несколько дней, что теперь ей следует уехать. Как бы то ни было, духу у меня на это не хватило, ведь это я попросил ее приехать в Пайскам, и было бы беспримерной наглостью просить ее приехать, а потом вышвырнуть из дома. Кроме того, я слишком хорошо ее знаю, чтобы не понимать – скажи я ей, что она должна уехать, она и не подумала бы. Она рассмеялась бы мне в лицо и заполонила весь дом. С одной стороны, такие, как мы, не выносят одиночества, с другой стороны, мы не выносим общества, не выносим мужского общества, которое скучно до смерти, но и женского общества не выносим, без мужского общества я вообще живу десятилетиями, так как оно абсолютно бесполезно, а женское общество начинает моментально действовать мне на нервы. Правда, насчет сестры я не сомневался: вот кто снова спасет меня из ада одиночества, признаться, ей весьма часто удавалось спасти меня от одиночества, которое чаще всего не что иное, как черное, гибельное, отвратительное смрадное болото, но в последнее время у сестры словно иссякли силы и, вероятно, даже желание; может быть, ей пришлось слишком долго сомневаться в моей серьезности, она разуверилась во мне, и ее постоянное безжалостное подтрунивание над моим Мендельсоном тому доказательство. Я уже годы не в состоянии ничего написать, из-за сестры, как я всегда утверждал, но, возможно, просто из-за неспособности вообще написать что-либо интеллектуальное. Мы пробуем всё, чтобы подступиться к такому труду, действительно всё, и, что самое ужасное, мы не остановимся ни перед чем, что подвигнет нас на такой труд, будь то чудовищная бесчеловечность, чудовищное извращение или тягчайшее преступление. Оставшись один в Пайскаме в четырех холодных стенах, где взгляд упирается лишь в пелену тумана за окнами, я не имел ни шанса. В надежде начать работу о Мендельсоне я предпринимал самые нелепые попытки, например устраивался на лестнице, ведущей из столовой наверх, и декламировал целыми страницами из Игрока Достоевского, но, естественно, эта абсурдная попытка провалилась, закончившись затяжным ознобом и ворочанием в постели, часами в холодном поту. Или же я выбегал во двор, делал три глубоких вдоха и три глубоких выдоха, затем попеременно вытягивал, как можно сильнее, правую и левую руку. Но и этот метод лишь утомил меня. Я пробовал читать Паскаля, Гёте, Альбана Берга, всё напрасно. Если бы у меня был друг! – в который раз сказал я себе, но друга у меня нет, и я знаю, почему у меня нет друга. Подруга! – воскликнул я так громко, что в передней раздалось эхо. Но подруги у меня нет, совершенно осознанно нет подруги, потому что тогда пришлось бы отказаться от интеллектуальных амбиций, нельзя иметь подругу и интеллектуальные амбиции одновременно, если физически человек слаб, как я. О подруге и интеллектуальных амбициях лучше и не мечтать! Либо подруга, либо интеллектуальные амбиции, совмещать то и другое невозможно. Я очень рано выбрал интеллектуальные амбиции вместо подруги. Я не нуждался и в друге с момента, как мне исполнилось двадцать и я осознал себя независимым мыслителем. Единственные мои друзья – это мертвые, оставившие мне в наследство свои книги, других друзей у меня нет. |
