| Конечно, такой вечер в таком доме и в таком обществе может означать для моей сестры миллионную сделку, для меня это не значит ничего, но, конечно, мне всегда приходится считаться с сестрой. Она закидывает ногу на ногу, выдает старому барону какую-то льстивую и насквозь лживую фразу и тем самым зарабатывает на целый год праздной жизни, подумал я. Уже ребенком сестра обладала невероятно обостренным деловым чутьем. Я помню, как она обходила каждого гостя и откровенно просила денег, люди находили это оригинальным для ребенка семи-восьми лет, хотя это должно было их отталкивать, как это отталкивало меня. Родители, конечно, запрещали ей это, но она уже тогда не считалась ни с какими родительскими запретами. На том вечере, о котором я только что говорил, она в конце концов убедила так называемого барона Ледерера, который в действительности, насколько мне известно, никакой не барон, пригласить ее в Бристоль во время его следующего визита в Вену; то, что всем показалось бесцеремонностью, на самом деле было грандиозным маневром моей сестры, которая всегда точно знала, как обделывать свои дела. И ей всегда сопутствовала удача. Когда она говорит, что после смерти наших родителей ей удалось утроить свое состояние, я готов предположить, что она утроила его не раз, а, скорее всего, три или четыре, так как в деловых вопросах она всегда мне лгала, исключительно из страха, что однажды мне придет в голову что-то потребовать у нее. Ей не стоит бояться. Того, что есть, мне хватит на всю жизнь, ведь долго я не проживу, сказал я себе, встал с кресла и пошел на кухню. Поскольку утром я потерпел неудачу в намерении начать работу о Мендельсоне, сказал я себе, теперь я могу устроиться на кухне и позавтракать. Пока я вяло жевал хлеб и пил чай, который к тому времени остыл, новый мне делать не хотелось, я несколько раз услышал фразу сестры: Приезжай ко мне в Вену на несколько недель, вот увидишь, тебе это поможет, вырвет тебя из всего этого, из самого себя, подчеркнула она несколько раз. Одна только мысль, что мне придется жить в Вене вместе с сестрой, вызывала у меня тошноту. Даже если она сто раз права, я никогда этого не сделаю. Вена мне ненавистна. Я дважды поднимаюсь и спускаюсь по Кернтнерштрассе и Грабен, бросаю взгляд на Кольмаркт, и этого хватает, чтобы мне скрутило живот. Тридцать лет одна и та же картина, те же люди, та же тупость, подлость, низость, лживость. Она надстроила на верхнем этаже собственного дома на Грабен (!) трехсотметровую, совершенно новую роскошную квартиру, я должен непременно взглянуть на нее. И не подумаю, думал я, пережевывая зачерствевший хлеб. Она приехала сюда, сказал я себе, не просто лечить больного, во что она хотела заставить поверить, может быть, смертельно больного человека, которым я, вероятно, и являюсь, а сумасшедшего, но она не осмеливалась в этом признаться. Она обращается со мной совершенно как с сумасшедшим, так обращаются только с сумасшедшими, безумцами, сказал я себе, пережевывая хлеб. Впрочем, в конце концов она предельно ясно выразилась: Мой приезд к тебе, как я вижу, не принес пользы. Но я хотя бы заключила несколько отличных сделок с твоими соседями, так она сказала. Беззастенчиво, холодно, расчетливо. Тебе не поможешь, никто тебе не поможет, сказала она за нашим последним обедом. Ты презираешь всё, сказала она, всё на свете, ты презираешь всё, что доставляет мне удовольствие. И прежде всего ты презираешь самого себя. Ты обвиняешь всех во всевозможных преступлениях – вот в чем твоя беда. Она действительно это сказала, и в тот момент я не осознал в полной мере всей неслыханности этого заявления, только сейчас я понял, что этими словами она попала в точку. Я наслаждаюсь жизнью, хотя у меня тоже свои горести, мой милый младший братик, у каждого свои горести, но ты презираешь жизнь – вот в чем твоя беда, вот почему ты болеешь, вот почему ты умираешь. И ты скоро умрешь, если не изменишься, сказала она. Теперь я ясно это слышал, яснее, чем тогда, когда она произнесла это со свойственной ей холодностью. |
