Ось люты, ось люты!

— Сбили бы? — скромно поинтересовался Болт.

— Ни, сбить бы не сбилы, — вздохнул Лапа, — тильки воны за кажный перехват по тры ящика мацапуры беруть.

— А с чего ты ее тут гонишь, куме? — спросил Богдан. — З бурякив?

— Та де чего свистну, з того и гоню… — ухмыльнулся авиатор. Народ, кажется, еще поржал немного, отходя от напряжения, по-моему, поинтересовался, как «Хведя» отдает свои долги через фронт, порассуждал насчет сложности отношений между тремя самыми крупными славянскими народами, но Таран уже не слушал этот треп. Он заснул по-настоящему и проспал до самой посадки.

Строго говоря, это только называлось «армией», ибо общая численность группировки не доходила до трех тысяч солдат. Наверно, можно было назвать еие заведение бригадой, дивизией, на худой конец корпусом. Но поскольку командовал тут не кто иной, как генерал Жоау Алмейда, «молодшой братан» генерала Роберту Алмейды — тот был не только командармом 1-й армии, но еще и президентом-главкомом, — то, само собой, решили не скромничать. Могли бы и округом назвать, и фронтом — своя рука владыка.

Редонду-Гонсалвиш располагался на одном из пологих холмов, в долине той самой речки, над которой уже пролетели, только гораздо выше по течению.

Городишко разросся вокруг старого португальского форта, точнее, редута или реданта («редонду»), который построили не то в XVII, не то в XVIII веке для защиты коммуникационной линии, ведущей от столицы на северо-восток. Таких фортов на этой линии было около десятка. По этой .самой коммуникационной линии в древние времена гоняли рабов в колодках, волокли возы со слоновой костью и хрен знает еще с каким колониальным барахлом. Потом, уже во времена Салазара, наверное, соорудили более-менее приличное шоссе с мостами и туннелями. Вокруг этой дороги колонисты налепили всяких фазенд (тут они именно так и назывались) с плантациями и гоняли по ней трейлеры с сельхозпродукцией в столицу, где ее и реализовывали, а потом отправляли потребителям. Само собой, затраты были минимальные, поскольку местный селъхозпролетариат вкалывал за кормежку. Чуток подальше от дороги, в джунглях, жила публика, которая цивилизации не знала, знать не хотела, предпочитала охоту и собирательство, мотыжное земледелие, натуральное хозяйство и патриархально-родовой строй, стараясь не влезать во всякие рыночные отношения, при которых их регулярно объегоривали. Поскольку цивилизация все одно наступала, этот народ борзел и хватался за оружие.

Некоторые, после соответствующей порки бараматолой — фигулиной вроде нашей хлопалки для выбивания ковров, — приходили в чувство; а у других все это, наоборот, поднимало революционный дух. Само собой, что тут, вдалеке от крупных сил колониальной армии, начали зарождаться партизанские отряды.

Когда в метрополии отдал концы Салазар, а потом началась «революция гвоздик», португальцы послали на хрен всю эту дрюшлую колонию и помахали ей ручкой. Народ, конечно, ликовал, плясал под тамтамы и пел всем своим вождям «ойе-ойе». Некоторое время сюда исправно поступал советский хлеб, нефтепродукты и техника, а революционное правительство пело «ойе-ойе» дедушке Брежневу. Потом дедушки не стало, нефтепродукты пошли туда, где за них платят, технику перестали производить, а хлеб решили кушать сами. Правда, импортный. Вот тут и началось… Каждый племенной вождь захотел стать президентом, каждый генерал — главкомом, а жрать было все равно нечего, потому что гумпомощь приходила на единственный крупный аэродром и в единственный порт — в столицу. Кто ее Держал — тот был сыт, пьян и нос в табаке.