Я стою перед Леоном на белом фоне, слегка завернутая в белую простынь. Ежесекундно я чувствую, как его обжигающий взгляд ласкает мое обнаженное тело, словно легкие языки пламени. Сейчас, я предстою перед ним в трех ролях — в роли жены, матери его ребенка и объекта искусства.

— Еще долго? — любопытствую я, и даже не натыкаюсь на раздраженный взгляд Леона. Он терпеливо прищуривает веки, кивая мне немым посланием: «Потерпи, малыш».

— Я хочу есть, — докучаю ему, тяжело вздыхая. Муж награждает меня снисходительной улыбкой. Очевидно, моя капризность, лишь больше умиляет его.

Раньше, я думала, что имя «Леон» не может стоять в одном предложение с такими, как «умиляет», «нежный» и «терпеливый».

Но все изменилось. К моей боли, все изменилось! Лучше бы он и дальше, вел себя, как бессердечная глыба льда. Так, мне было бы легче жить со всеми теми воспоминаниями, которые обрела. И с планами, которые должна осуществить.

Предать своего бешеного любовника и убийцу мирового масштаба, который тебя ни во что не ставит — легко. Уничтожить зверя — проще простого.

А заколоть зверя, который нежно ест из твоей руки, согревает тебя и ласково ластится к ладони — невозможно. Даже если ты знаешь, что в любой момент, он может раскрыть свою широкую пасть и отгрызть тебе руку.

Я уже и не верю, что он может со мной таким стать. Леон изменился. И с каждой секундой мне все труднее это игнорировать.

— Я тоже хочу есть, — облизнув пересохшие губы, Леон заостряет взгляд на моей груди, не отрывая кисти от холста. — Твоя грудь стала больше, — замечает он удовлетворенным тоном. Все в нем словно с гордостью кричит: «Мое. Моя. Мои».

А я… я теряюсь от такого отношения к себе. Оно неожиданное, но до боли приятное. Если только моя беременность способна сделать его ласковым львом, то, пожалуй, мне бы пришлось ходить беременной каждый год.

Еще через пятнадцать минут позирования, я чертовски устала. Но ради результата готова терпеть еще пару минут, лишь бы дольше купаться в его восхищении, с которым он смотрит на меня каждый раз, отрывая взгляд от холста.

— Можешь расслабиться. Все, — заключает муж, откладывая кисть в сторону. — Самое ценное произведение искусства, которое я когда-либо создавал.

Я направляюсь к Леону, не обращая внимания на то, что простынь слетает с моего тела, и проскользнув по изгибам, падает на пол. Положив голову на плечо мужа, оцениваю результат совместных трудов: мое изображение его глазами выглядит великолепно. У него дар, при рождении его правую руку поцеловал Бог, не иначе. Я и представить себе не могу, что возможно так писать картины.

— Очень красиво. Действительно, это лучшая картина, которую я видела в твоей коллекции, — смущенно улыбаюсь, изучая линии своего тела, которые в его исполнении выглядят, как творение дотошного скульптора. Неужели, я правда, настолько красива? — И это не потому, что на ней, наконец, изображена я, а не…, — я не произношу имя, осекаясь.

Чувство вины заполняет сердце ядом, действует на него как самый отравляющий токсин.

Как я могла? Влюбиться в мужа своей мамы? В человека, которого должна была уничтожить?

Теперь, я не уверена, что способна на это. Достала образец — это последнее, что я сделала, работая на этого человека. Следующим пунктом в его плане был: «Заманить Леона в назначенное место, в назначенный час». Я должна была сделать это уже три дня назад, но я не могу.

Более того, я нахожусь в шаге от того, чтобы рассказать Леону всю правду, ничего не скрывая и не тая.