Временами поглядываю за стекло на Виталика. Забавно он выглядит: колпачок до бровей, маска закрывает нос, в глазах испуг и любопытство. В конце операции его даже к столу подвели ненадолго.
Сосудистый протез зашивают малюсенькими иголочками, там и стежочки малюсенькие — плохо видно. Вообще я читаю, оперирую без очков, но когда приходится шить такими иголочками, особенно если сосуды ниже уровня колена, пользуюсь очками. Они у меня всегда в операционной лежат.
— Дмитрий Григорьевич, никогда тебя в очках не видел. — Романыч тут же подал голос.
— Это, Романыч, только при очень мелкой работе. Блоху, например, подковать.
— Я, пожалуй, побольше блохи буду, а?
Порядок. Сейчас опять в эйфорию впадет.
— Побольше. Но ты у нас после операции прыгать должен, а блоха после Левши уже не прыгала.
— Ну? Разве не прыгала?
— А ты перечитай.
— Я совсем не читал. Просто знаю с детства, еще читать не умел, а уже знал.
Я подумал, что многие, Левшу поминающие, Лескова не открывали. Надо подсунуть Виталику, пусть почитает.
Разрезик на сосуде зашили ниточка к ниточке. Хорошо! У кого-то в рассказе… или в кино Раневская говорит: «…пушинка к пушинке». Вот и у меня — ниточка к ниточке. Все работает — кровь идет своим путем. Все путем! И Лев совсем ожил:
— Ну спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич!
— Подожди со спасибом. Не развилась бы инфекция. Не люблю я ранних повторных операций.
Это я пенку дал. Про инфекцию не надо бы. Вот он, минус местного обезболивания: ляпнешь в горячке, а больной тут как тут — ушки на макушке. Мысль изречена — первый шаг к событию… Не дай бог.
— Первый раз, что ли, повторная у меня?
— И то верно..
Принесли снимок. Вроде все хорошо. Жизнь покажет. Вернулись с Виталиком в кабинет. Переоделись. Молчит. Я ожидал: «Здорово, пап!» — или подростковое нигилистическое: «Ну и что?!» Посмотрим, кто первый не выдержит.
Златогуров был уже в палате. Зашел к нему с сыном. Пусть посмотрит на результат. Лев меня встретил бурно:
— Дмитрий Григорьевич, все прекрасно! Чувствую, нога теплая. Уж не сын ли ваш?
— Именно.
— Папа у тебя молоток! Раечка, возьми в тумбочке шоколад.
— Не надо ему ничего, Лев. Какой шоколад — он уже вырос. Мы просто зашли попрощаться.
— Спасибо тебе, Дмитрий Григорьевич… Да что говорить… Отдыхайте. Весь выходной испортил вам.
— Перестань, Лев Романович. Если у тебя все нормально и вопросов нет, мы пойдем.
— Вопрос один, Дмитрий Григорьевич: чего ждать теперь?
Вопрос в точку. И для него и для меня главный. Будем лечить и надеяться. Кто кого. Пока нога сохранилась. Пока он еще работник, директор еще… А там посмотрим.
— Чего ждать, говоришь? Лечиться и выписки ждать. Посмотрим, Лев. Пока все благополучно. На сегодняшний день. На этот час все хорошо. Обошлось.
На улице Виталик меня расспрашивал понемногу о каких-то сугубо технологических вещах. Я понимал, что постепенно в голове у него все утрясется, вот тогда и пойдут вопросы. По одному в день. Что-нибудь и через год вылезет. А может, и завтра спросит, сразу, как схлынет ошеломление. Если оно было.
Кто их знает, как они на все смотрят, наши дети. Они сейчас видят весь мир каждый день, сразу все образы мира. Это мы глядели только в бумагу, складывали буквы в слова, слова во фразы, и следом мучительно складывались мысли… Поколение с первого дня создается воздухом, который входит в неокрепшие, ловящие все, что носится, легкие. А наши легкие уже защищены от нового прокуренной оболочкой. |