— Осторожно, как бы она вас не сглазила, — шептались они. — Она ведьма!

Изабо сокрушенно оглядела свою пустую корзину.

— Ну ладно, по крайней мере, у нас есть несколько яблок, — сказала она Бронвин. Но девочка не улыбнулась. Щеки у нее горели, в бледных глазах блестели слезы. Изабо ласково погладила ее по шелковистым волосам.

— Ничего, милая, — сказала Изабо. — Просто не обращай на них внимания. Они ничего не понимают.

— Почему они такие злые? — прошептала девочка. — Та женщина назвала меня слизкой жабой? Я никакая не жаба!

— Не бери их слова в голову, милая. Люди всегда боятся того, чего не знают, а когда они боятся, то нападают, чтобы казаться самим себе храбрее и значительнее. Это не помогает, но на некоторое время им становится полегче. Но потом это ощущение проходит, и они чувствуют себя только еще меньше и испуганнее, чем прежде. Вот почему ты не должна отвечать им. Это ни к чему не приведет, а потом тебе самой будет стыдно и неловко.

— Но почему они боятся? За что они ненавидят меня?

Изабо тщательно подбирала слова.

— В тебе четверть фэйргийской крови, Бронвин, и по тебе это заметно. Народ твоей матери враждует с народом твоего отца. Они долгие годы воевали, и между ними царят недоверие и ненависть. Сражаться легче, если можешь ненавидеть противника, а чтобы ненавидеть, нужно заставить его казаться отличным от тебя, ничтожным. Вот почему они называют тебя жабой или рыбой — для того, чтобы ты казалась им не такой похожей на них самих. Ты всего лишь должна показать им, что на самом деле ты точно такая же, как и они, несмотря на то, что у тебя есть плавники и жабры и ты можешь принимать другой облик и плавать под водой.

Бронвин молчала, хотя ее полная нижняя губа выпятилась вперед, а глаза наполнились сердитыми слезами. Изабо прижала ее к себе, но девочка оттолкнула ее. Изабо расстроенно отпустила ее. Она не подумала, каково придется Бронвин, в чьих жилах текла кровь фэйргов, в краю, где их ненавидели. Принимая решение привезти Бронвин обратно в Эйлианан, она думала лишь о положительных последствиях своего шага. Она вообразила, что Лахлан полюбит племянницу, не может не полюбить, когда узнает ее. Еще сильнее была надежда, что Бронвин сможет оказаться чем-нибудь полезной в установлении прочного мира в стране, поскольку стояла между двумя мирами, между двумя культурами.

Изабо вряд ли осознавала лежащие более глубоко личные причины. Ее постоянно терзала тоска по Бронвин, тупая ноющая боль в груди, там, где раньше лежала головка малышки. Она отдала Бронвин матери лишь потому, что только на таких условиях Майя соглашалась снять проклятие, которое она наложила на Лахлана. Изабо без труда отыскала причины, чтобы снова забрать у нее девочку.

И все же Бронвин была несчастлива. Девочка была очень чувствительна к мыслям и чувствам других, а ее окружали лишь подозрительность и неприязнь. Ее дядя Лахлан почти ничего не сказал о ее появлении, но при встрече обращался с ней так холодно, что Изабо старалась сделать так, чтобы она попадалась ему на глаза как можно реже. Придворные Лахлана перешептывались и поглядывали на жабры Бронвин. Даже Мегэн считала, что Изабо поступила опрометчиво, привезя девочку обратно. Когда Изабо пыталась убедить ее, что Майя изменилась, та только качала всклокоченной седой головой, говоря лишь, что фэйргийка всегда могла очаровать кого угодно.

Один Доннкан упрямо продолжал обожать свою двоюродную сестренку. Теперь, когда Нил ехал в свите своих родителей, Доннкану больше не нужно было ни с кем соперничать за ее внимание. Они радостно играли друг с другом по вечерам, пока слуги разбивали палатки и готовили им ужин, и коротали утомительно долгие часы пути, играя в слова, карты или нарды.