Чудо – оно, конечно, чудо… и все-таки? Может, некоторые люди и впрямь бывают предназначены друг другу еще на небесах, до рождения, и вспышка земной любви между ними – это всего лишь узнавание, внезапное вспоминание любви небесной, которая до поры до времени сокрыта в глубине бессмертной души? Но ведь и там, на небесах, предназначение не может предшествовать любви, как свадьба не может предшествовать помолвке… и, значит, сперва должна родиться любовь.

Так как же она рождается? Не та любовь, какою в царствии небесном любят друг друга все Божьи дети, а эта – делающая какого-то одного человека тебе дороже и милее всех прочих, и вас обоих – единым целым?…

Тайна… Великая.

Катти раздумчиво кивнула сама себе головой.

И тут…

Мысль блеснула, как молния во мраке, заставив ее вздрогнуть. И… Катти мгновенно постаралась загнать ее подальше.

Не думать. Забыть.

Спрятать. Накрыть, как одеялом, любыми другими мыслями. О темноте вокруг. О лесе. О Байеме. О старом Драконе, оставшемся вместе с Коброй на волшебном берегу лесных дев. О брате и племянниках. О чем угодно… И пусть себе бесы их читают. Лишь бы не добрались до этой…

Ей даже жарко стало, и Катти принялась расстегивать куртку. Старательно подсчитывая про себя число пуговиц на ней.

Кароль, шедший впереди, оглянулся, словно что-то почувствовав.

– Все в порядке? – спросил.

– Да, – коротко сказала она.

Он отвернулся, прибавил шагу и догнал Раскеля. Сказал ему негромко:

– Жди знака, – и выразительно покосился на кошку у него за пазухой, чего Катти, разумеется, видеть не могла.

Да ей и не до них было – покончив с пуговицами, она принялась усердно напевать про себя старую колыбельную песенку. А потом – вспоминать все остальные песни, какие только случалось слышать.

…Мысль эта могла стать спасением.

И лучше было кое-кому не знать о ней. Чтобы не успеть подготовить ответный ход…

* * *

Полчаса, о которых говорил Идали Хиббит, еще не истекли, когда вдруг рассвело. Так внезапно и стремительно, словно, сделав очередной шаг, они переступили через какую-то невидимую границу и вышли, как выходят из темной комнаты в освещенную, из ночи в день. Минуя утро.

И одновременно – из леса в поле, минуя все, что могло хотя бы отдаленно напоминать переход из одной местности в другую. Лес просто кончился и пропал, как не было его, и стала ровная, пустая земля со всех сторон, поросшая реденькой буроватой травкой.

День оказался серым и пасмурным, как обычно в этих странных краях. К тому же кругом, куда ни глянь, клубился довольно густой туман, в том числе и впереди, не позволяя видеть, куда ведет проложенная Идали тропа. Если эта дымовая завеса и была иллюзией, то какой-то особенной – застила глаза не только живым, но и призракам, поэтому Дуду, забеспокоившись, поднялся выше, туда, где она редела, распадаясь на отдельные клочья, и попытался высмотреть в предполагаемом конце дороги своих.

Но не увидел никого и ничего и забеспокоился еще больше.

Собрался уже лететь на разведку, как вдруг из гущи тумана впереди вырвался Димыч и понесся ему навстречу.

Вид у бывшего военного командира тоже был встревоженный, и сообщил он еще издалека:

– Не нравится мне это!

– Что именно? – спросил Дуду.

– Ворота там стоят, – сказал, приблизившись, Димыч. – Открытые. А за ними – такой туман, что в шаге ничего не видать. Засада, будь уверен!

– Какая еще засада?

– А я почем знаю? Своим бойцам сразу запретил нос туда совать.