Тень обожал мою маму и не скрывал этого. Он часто приносил ей подарки. То мягкие мокасины из кожи оленя, то какое-нибудь немыслимое ожерелье из бирюзы и серебра, то затейливые гребешки для волос. Я не сомневалась, что он босым прошелся бы по горячим углям, попроси его об этом мама. Каково же было мое изумление, когда в один прекрасный день он отказался принести ведро воды из колодца.

Я таращила на него глаза, а он раздулся, как лягушка, и ледяным тоном проинформировал нас, что такая черная работа, как вода, хворост, лечение, шитье, стирка, еда и маленькие дети, находится в ведении скво, и ни один охотник НИКОГДА не будет ее выполнять, если рядом есть женщины. Еще он выразил нам свое удивление, что наш папа работает в поле, когда у него в доме взрослые и здоровые жена и дочь.

– У нас обязанности распределяются по-другому, – спокойно проговорила мама, никак не отреагировав на его выпад.

Однако я обратила внимание, что она больше ни разу не попросила его сделать что-нибудь из так называемой женской работы. Когда же я пристала к ней с расспросами, то она заявила, что считает в порядке вещей учить Тень чтению и письму, и даже поведению за столом, но вторгаться в привычный ему образ жизни она не намерена. С грустью она заметила, что в один прекрасный день Тени предстоит стать воином и ему будет трудновато жить жизнью шайенов, если он воспримет слишком много чужих привычек.

Папе не пришлись по душе частые визиты Тени, но он старался быть гостеприимным ради мамы. Частенько, когда Тень уже скакал домой на своей кобыле, он ворчал, что мы пригреваем змею на груди… Не знаю, что он имел в виду.

– Черт побери, Мэри, – услыхала я как-то вечером, – этот полуголый дикарь скоро станет охотником, а наша Анна, надеюсь, леди.

– Ты прав, Кудряшка, я с тобой совершенно согласна, – спокойно сказала мама.

Папа громыхнул по столу кулаком.

– Ты прекрасно все понимаешь, Кэтрин Мэри Кинкайд, – крикнул он. – Ты знаешь, о чем я говорю.

– Не глупи, – донесся до меня ласковый голос мамы. – Анна не собирается с ним бежать.

У меня перехватило дыхание от неожиданности. Неужели папа в самом деле этого боится? Зачем мне убегать с Тенью? Я с хохотом выскочила из своего укрытия. Я и Тень! Вот смешно-то! Мне тогда было всего одиннадцать или двенадцать лет, но я отлично знала, за кого хочу замуж. Он должен был быть высоким, красивым и богатым, а еще жить на большом ранчо в Медвежьей долине и выращивать чистокровных лошадей. Мы нарожаем кучу ребятишек и будем ездить в Нью-Йорк, где я накуплю себе уйму красивых платьев – шелковых, парчовых, кружевных, – и мы будем ходить в театр и обедать в дорогих ресторанах с креслами, обитыми бархатом, и хрустальными люстрами. А еще у нас будет роскошная коляска, запряженная великолепной черной парой отборных рысаков…

О, у меня были весьма честолюбивые планы для девочки в столь нежном возрасте, и, можете не сомневаться, полуголому невежественному индейцу в них не было места!

К тому времени, как мне исполнилось двенадцать, а Тени пошел шестнадцатый год, наши встречи почти прекратились. Должна признаться, я очень по нему скучала, но, думаю, больше всего его недоставало маме.

В то лето, когда мне исполнилось тринадцать, у нас появились соседи. Папа недовольно заметил, что в Медвежьей долине становится шумновато, но на самом деле он радовался не меньше нас с мамой. Приятно было сознавать, что мы больше не единственные белые люди в наших краях.

У наших новых соседей Эда и Клер Бердин были два сына – Джошуа шестнадцати лет и Орин – четырнадцати. Крепкие симпатичные ребята, высокие, светловолосые, голубоглазые, они умели веселиться и ладить друг с другом и окружающими.