|
Мне хорошо здесь, мне спокойно и я не хочу, чтобы он все разрушил! Я не могу его видеть… Как же ты этого не понимаешь?! Когда я думаю, о нем, то вспоминаю, что он со мной сделал! Мне хотелось кричать, бить посуду, перевернуть в доме все вверх дном. Я даже почувствовала, как чешутся мои десна и клыки готовы вырваться наружу. Мне надоело молчать, мне надоело, что все мною управляют. Я выбежала из кухни и заперлась в комнате. Сейчас мне снова невыносимо захотелось крови. Во мне бушевал адреналин. В дверь постучали, и я гневно ее открыла. Фэй обняла меня и в этот момент я заплакала. Впервые, за все время с тех пор как меня привезли к Фэй. Я рыдала и не могла остановиться, а Фэй нежно гладила меня по голове и давала возможность опустошиться, выплеснуть накопившуюся боль наружу.
— Ты должна поговорить об этом, ты должна рассказать кому-то. У нас в центре есть одна женщина, молодая женщина — социальный работник, она может тебя выслушать. Если ты не можешь говорить об этом со мной. Я понимала, что она имеет ввиду. Она хочет, чтобы я рассказала о той ночи, о том, что тогда происходило, и что я чувствовала и чувствую до сих пор. Но мне была невыносима сама мысль говорить об этом с чужими. Но и Фэй я не могла рассказать, что она знает об отношениях между мужчиной и женщиной? Ведь в ее жизни не было мужчин никогда. Тогда я решила ей показать, показать все, что тогда случилось. Я протянула ей руки и мы сплели пальцы. Я приняла ее тепло, горячий поток энергии и закрыла глаза, чтобы вернуться в ту ночь, вернуться в тот кошмар и пережить его заново. Руки Фэй дрожали, я чувствовала, как она вздрагивает, вскрикивает и пытается вырваться и словно не может. Фэй резко вскочила, опрокинула чашку и закрыла уши руками: — Это невыносимо, — простонала она, — это невыносимо. Невыносимо… Но я это вынесла, я живу с этим каждый день, каждую минуту. Это стало частью меня. Сейчас так же и частью Фэй. Она долго ничего не могла сказать, так и стояла, повернувшись ко мне спиной, а потом тихо произнесла: — Ты никогда его не простишь, — она не сомневалась в своих словах, а я да. Я сомневалась и ненавидела себя за это. Могу ли я простить? Забыть? Не вздрагивать от прикосновений, могу ли я вообще позволить кому-то коснуться себя? — Ты его боишься. Это самое губительное чувство, там, где страх уже нет места любви. Марианна, он не придет больше, я обещаю тебе, слышишь, милая, он никогда больше не придет. Он не причинит тебе боль. Фэй обняла меня, а я снова вырвалась из ее ласковых рук и взялась за бумагу: — Я все еще люблю Ника, Фэй, я люблю его, несмотря на все что он сделал, но я должна жить дальше, без него. Я хочу излечиться, хочу просто дышать, освободиться от этой одержимости, зависимости. Но вы мне не даете, напоминаете, спрашиваете, решаете все за меня. С ним рядом — это как ходить по лезвию бритвы, по краю пропасти — всегда можно разбиться или порезаться. Ник не умеет любить. Он может только брать, и чем больше я давала, тем больше ему было нужно. Он — одиночка. Все к чему он прикасается рушиться, горит, покрывается пеплом, а я хочу жить дальше. Я хочу радоваться каждому дню, я хочу забыть о том мраке, что его окружает, я хочу наслаждаться весенним небом и пением птиц. Все кончено, Фэй. Это не мое тело он растерзал, он убил мою душу. — Тогда он просто обязан дать тебе свободу, Марианна. Он должен тебе после всего что причинил. Ты можешь заново начать строить свою судьбу. Когда-нибудь ты откроешь свое сердце другому мужчине, ты снова научишься любить и доверять. О, нет, она ошибалась. Добрая, милая Фэй думала, что я смогу возродится из пепла. В моей жизни нет места другим мужчинам. Я не хочу больше мужчин. Любить это больно, а я не хочу боли. — Ты такая красавица, мужчины глаз отвести не могут, — продолжала Фэй, — если ты станешь свободной, ты снова можешь выйти замуж и… Я повернула Фэй к себе и отрицательно качнула головой. |
