| Хотя я и не совсем в порядке, полиция меня терпит. Они знают, что я нем и, следовательно, не в состоянии воспользоваться своим положением, чтобы возмущать население против правительства посредством зажигательных речей, в час пик, или подрывных призывов, шепотом, на закате дня, для запоздалых пьяных прохожих. А поскольку я потерял почти все члены, за исключением бывшего мужского, им также понятно, что я не способен просить жестами милостыню, за что полагалась бы тюрьма. Я вообще никого не беспокою, если не считать, возможно, тех сверхчувствительных особ, для которых любая мелочь – повод для жалоб и возмущения. Но и в этом случае риск ничтожен, поскольку такие люди избегают боен, где их может стошнить при виде свежеоткормленного скота, прямо с пастбищ следующего к гуманному умерщвлению. С этой точки зрения место выбрано идеально, с моей точки зрения. И даже тем, кто выбит из колеи настолько, что на них действует мой вид, я имею в виду лишившихся душевного равновесия и временно утративших работоспособность, достаточно им взглянуть на меня во второй раз, если они заставят себя это сделать, как им станет легче. Ибо мое лицо не выражает ничего, кроме удовлетворения заслуженным отдыхом. Верно, что рот мой был не виден большую часть времени, а глаза закрыты. О да, иногда прошедшее время, иногда настоящее. И, возможно, только состояние моей головы, усеянной прыщами и мясными мухами, которые, естественно, кишмя кишели по соседству с бойней, не позволило мне стать ни предметом зависти для многих, ни источником недовольства. Надеюсь, воссоздается правдивая картина моего положения. Раз в неделю меня вынимали из кувшина, чтобы его опорожнить. Эта обязанность возлагалась на хозяйку дешевого ресторанчика напротив, и она выполняла ее пунктуально и без жалоб, не считать же жалобой ее редкие добродушные замечания на тот счет, что я старая паршивая свинья, ибо у нее был огород. Ясно, что, возможно, и не завоевав полностью ее сердце, я не оставил ее равнодушной. И прежде, чем вложить меня обратно, она пользовалась тем случаем, что мой рот оказывался снаружи, и совала в него кусок легкого или мозговую кость. А когда шел снег, она покрывала меня брезентом, местами водонепроницаемым. Под его прикрытием, в уюте и сухости, я познал благословение слез, не понимая, чему я этим обязан, не чувствуя себя растроганным. Это случалось не однажды, но всякий раз, как она покрывала меня, то есть два-три раза в году. Да, это было неизбежно: стоило брезенту накрыть меня и стихнуть торопливым шагам моей благодетельницы, как начинали литься слезы. Следует ли, следовало ли отнести это на счет благодарности? Но в таком случае я должен был бы испытать благодарность. Кроме того, я смутно понимал, что если она подобным образом проявляет заботу, то не исключительно по доброте душевной, или я неверно понял смысл доброты, когда мне его объясняли. Не следует забывать, что я представлял для этой женщины определенную ценность, ибо, не говоря уже об услугах, оказываемых мной ее салату, я служил ориентиром ее заведения, если не сказать рекламой, гораздо более действенной, чем, скажем, картонный круглолицый повар с огромным животом. Она прекрасно это понимала, что видно хотя бы по гирляндам китайских фонариков, которыми она украсила мой кувшин, очень красивым в сумерках, а тем более ночью. И сам кувшин, чтобы прохожему лучше было видно прикрепленное к нему меню, был поднят на своего рода пьедестал, за ее счет. Именно благодаря этому я узнал, что ее репа в соусе не столь вкусна, как некогда, но зато морковь, тоже в соусе, несравненно лучше, чем прежде. Соус не менялся. Такой язык понятен мне почти всегда, понятия столь ясны и просты, что даже я могу их освоить, другой духовной пищи я не прошу. Репа, я знаю примерно, что это такое, морковь тоже, особенно флаккская или красный кальмар. Кажется, мне иногда удается ухватить нюанс, отделяющий плохое от худшего. И если я не всегда вполне ощущаю вчера и сегодня, то это почти не умаляет удовлетворения, получаемого мной при проникновении в суть дела. |
