| О ее салате, например, я ничего, кроме похвал, не слышал. Да, я представляю для нее некоторый капиталец и, случись мне умереть, уверен, что горевать она будет искренне. Это должно помочь мне жить. Приятно думать, что, когда пробьет роковой час подведения итогов, если пробьет, и с природой я, наконец, рассчитаюсь, хозяйка ресторанчика сделает все, что.в ее силах, и не позволит снять с того места, где он сейчас стоит, старый сосуд, в котором останутся, уже навсегда, мои останки. Возможно, в то место, которое занимает сейчас моя голова, она посадит дыню, кабачок или ананас с хохолком, а еще лучше, не знаю почему, брюкву, в память обо мне. Тогда весь я не умру, как часто случается с похороненными людьми. Но не для того, чтобы говорить о ней, начал я снова лгать. De nobis ipsis silemus явно должно было стать моим девизом. Да, несколько уроков кухонной латыни я тоже получил, неплохо окропить ею лжесвидетельство. Следует, возможно, отметить, что только снегопад, при условии, конечно, что он обильный, дает мне право на брезент. Никакая другая гнусная погода не пробуждает в ней материнского инстинкта..Я пытался дать ей понять, бешено колотя головой о край кувшина, что покрывать меня надо чаще. Одновременно я пускал слюни, чтобы показать свое недовольство. Тщетно. Интересно, как она объясняла мое поведение. Должно быть, обсудила его с мужем, и тот, вероятно, сказал, что я попросту задыхаюсь, что является прямой противоположностью истине. Но, что правда, то правда, напутали мы достаточно, я своими знаками, она их толкованием. Плохая у меня получается история, я сам начинаю в нее верить. Но доберемся до ее предполагаемого конца, это меня протрезвит. Вся беда в том, что я забыл, о чем там дальше. Да и знал ли когда-нибудь? Возможно, на этом история кончается, возможно, на этом они ее кончили, сказав, кто знает: Вот ты и добрался, больше мы тебе не нужны. Это один из их самых любимых трюков – останавливаться при малейшем проявлении доверия с моей стороны и покидать меня в беде, ничего мне не оставляя, кроме навязанной жизни. И только потом, увидев меня в затруднительном положении, они снова берут в свои руки нить моих бедствий, считая меня достаточно ожившим, чтобы самостоятельно и успешно выбрать ее до конца. Но вместо того, чтобы совершать стыковку, я часто это замечал, я хочу сказать, вместо того, чтобы возобновлять меня с того места, где меня оставили, они подбирают меня гораздо позже, надеясь, вероятно, таким образом вызвать во мне иллюзию того, что я одолел перерыв вполне самостоятельно, прожил его без чьей-либо помощи, причем длительное время и без всяких воспоминаний, каким образом и при каких обстоятельствах, или даже умер, совершенно самостоятельно, снова вернулся на землю, через влагалище, как настоящий новорожденный, и достиг зрелого возраста, даже дряхлости, без малейшей их помощи, не считая кое-каких советов. Обременить меня одной жизнью им кажется недостаточным, я должен испробовать два-три рождения. Но это не наверняка. Возможно, все сказанное ими относится к одному существованию, так что смешение личностей – не более чем иллюзия, обусловленная моей неспособностью обрести хотя бы одну из них. Если бы мне удалось умереть собственными силами, то им проще было бы решить, стоит ли наградить меня другим веком или снова испробовать ту же жизнь, чтобы я смог извлечь пользу из уже приобретенного опыта. И потому я вполне законно могу предположить, что однорукий и одноногий путник прошедшего мгновения и клиноголовое туловище, в котором я пребываю ныне, – лишь две стадии одной и той же телесной оболочки, причем душа заведомо невосприимчива к разложению и расчленению. Если я потерял одну ногу, разве не правдоподобно, что могу потерять и другую? То же относится и к рукам. Простое арифметическое действие. Но как же тогда с другой старостью, если я правильно помню, и с другой зрелостью, когда и руки и ноги были, и только пользоваться ими я разучился? А юность, когда меня бросили, решив, что я умер? Если у меня и есть теплое местечко, то уж всяко не в их сердцах. |
