| Им нужны мои корни и прочее. Это несущееся время – то же самое, что раньше покоилось. И тишина, которую они тщетно нарушают, в один прекрасный день она восстановится, та же, что была, разве что слегка потрепанная. Согласен, согласен, в пути нахожусь я, слова надувают мои паруса, и я же – немыслимый предок, о ком ничего нельзя сказать. Но, может быть, я скажу о нем, когда-нибудь, и о том непостижимом времени, когда я был он, когда-нибудь, когда они смолкнут, убежденные, наконец, в том, что я не появлюсь на свет, ибо не буду зачат. Да, возможно, я буду говорить о нем, всего мгновение, подобно насмешнику-эху, прежде чем возродиться в нем, в том, от кого они так и не сумели меня отделить. И действительно, они уже слабеют, это заметно. Еще один ловкий финт, меня заставляют беспричинно радоваться, под их дудку, и принимать их условия, худой мир любой ценой. Но я ничего не могу сделать, а об этом они, кажется, ежеминутно забывают. Я не могу радоваться и не могу печалиться, зря они объяснили мне, как это делается, я так и не понял. И что это за условия? Я не знаю, чего они хотят. Я говорю об условиях, но не знаю их. Я издаю звуки все лучше и лучше, так мне кажется. Если им этого мало, ничем помочь не могу. Если я говорю о голове, о своей голове, то лишь потому, что слышу, как о ней говорят. Но к чему твердить одно и то же? Они надеются, что когда-нибудь все переменится, это естественно. Что когда-нибудь в моем дыхательном горле или в другой части воздухопровода образуется гнойник и прорвется мыслью, что эта зараза пойдет дальше. Это позволит мне ликовать, как простому человеку, знающему, почему он ликует. И не успеешь оглянуться, как я весь покроюсь свищами, брызжущими благословенным гноем разума. Будь я из плоти и крови, как они великодушно утверждают, то не протестовал бы, их уловка могла бы сработать. Они утверждают, что я страдаю как настоящая мыслящая плоть, но, к сожалению, я ничего не чувствую. Будучи Махудом, немного чувствовал, время от времени, но что им это дало? Да, лучше бы им попробовать что-нибудь другое. Я чувствовал ошейник, мух, опилки под культями, брезент на голове – после того, как мне о них говорили. Можно ли назвать это жизнью, которая исчезает, когда субъект меняется? А почему бы и нет? Но они, должно быть, вынесли постановление, что нельзя. Им невозможно угодить, они слишком многого требуют. Они хотят, чтобы я испытывал боль в шее, свидетельство одушевленности, слушая в то же время беседы в горних. Они хотят, чтобы у меня было сознание, каждую минуту свидетельствующее о боли в шее, мушиных укусах и бессилии небес. Пусть они карают меня беспрестанно и все более изощренно (учитывая адаптационный фактор), в итоге, возможно, будет похоже, что я понял смысл жизни. Они могли бы даже перекрывать, время от времени, дыхательную трубку, но так, чтобы я продолжал выть. Ибо они предупредили бы меня, перед тем как начать: Ты должен выть, слышишь, иначе мы ничего не докажем. И, изойдя на нет, наконец, или ослабев от старости и прекратив вопить от полного истощения, я дождусь, что они с полным основанием провозгласят меня мертвым. И вот, не пошевелив пальцем, я обрету покой и услышу, как они скажут, легонько потирая сухие старческие ладони, словно отряхивая пыль: Больше он не шевельнется. Нет, это было бы слишком просто. У нас должны быть небеса и Бог знает что еще, огни, светила, ежеквартальная радуга, надежды, проблески успокоения. Но позвольте закончить это вводное предложение и с легким сердцем начать следующее. Шум. Как долго внимал я ему? Вплоть до момента, когда он прекратился, он был слишком хорош, чтобы длиться вечно, по сравнению с тем, что шло ему на смену. Из-за миллионов различных звуков, все тех же, непрерывно повторяющихся, как не вырасти голове, сперва зачаточной, потом огромных размеров. Ее задача сначала заглушить, затем, когда прорежется глаз, дурной в полном смысле, уничтожить свою сокровищницу. Но довольно скользить по тонкому льду. Механика этого дела значит мало, при условии, что мне удастся сказать, прежде чем оглохнуть: Это голос, и он говорит мне. |
