| Извилины обнаружатся позже, когда его выгонят. И почему человеческий голос, а не завывание гиены или стук молотка? Ответ: Чтобы потрясение оказалось не слишком велико, когда его пристальный взгляд упадет на корчи настоящих губ. Вдвоем они на все найдут ответ. И как наслаждаются они беседой – им известно, что нет пытки мучительнее, чем неучастие в разговоре. Их много, собравшихся в кружок, возможно, сцепивших руки, образовав нескончаемую цепь, говорящих по очереди. Они движутся по кругу, рывками, так что голос доносится всегда из одного и того же места. Но нередко они говорят все сразу, произносят одновременно одно и то же, и столь идеально одновременно, что кто угодно решил бы, что это один голос, один рот, если бы не знал, что Господь может наполнить розу ветров, не сходя с места. Всякий, но не Червь, который ничего не говорит, ничего не знает, пока. Кружась таким вот образом, они не забывают и про глазок, те, кому это интересно. Пока один говорит, другой подглядывает, наверняка тот, кто будет говорить следующим, возможно, о том, что он только что видел, если, конечно, увиденное достаточно интересно, чтобы его упомянуть, хотя бы косвенно. Но какая надежда питает их, пока они заняты таким вот образом? Трудно допустить, что их не питает та или иная надежда. И каких перемен они ждут, так пристально высматривают, уткнувшись одним глазом в отверстие и закрыв другой? Дидактических целей они не преследуют, это несомненно. Нет речи и о передаче еще каких-либо инструкций, в данный момент. Язык опроса, медоточивый и вероломный, – единственный, который они знают. Пусть он движется, пытается двигаться – это все, чего они хотят, пока. Неважно, куда он идет, будучи в центре, он направляется к ним. Итак, он в центре, нащупывается довольно интересная ниточка, неважно к чему ведущая. Они смотрят, продвинулся ли он. Он- всего-навсего бесформенная куча, без лица, способного отразить нюансы пытки, однако положение этой кучи, большая или меньшая степень ее бесформенности и припадания к земле, несомненно, говорит специалистам многое и позволяет оценить вероятность неожиданного скачка, или бессильного уползания, словно после смертельного удара. Где-то в этой куче – глаз, безумный лошадиный глаз, всегда открытый, глаз им нужен, они позаботились, чтобы у него был глаз. Неважно, куда он движется, он движется к ним, к триумфальному пению, когда они узнают, что он пошевелился, или к их затихающему голосу, чтобы он думал, что удаляется от них, но еще недостаточно удалился, тогда как на самом деле он к ним приближается, все ближе и ближе. Нет, он ни о чем не может думать, ни о чем судить, кроме того, что данная ему плоть недурна и годится, чтобы добраться туда, где нет печали и волнений, свалиться и лежать, когда она уже больше не страдает, или страдает меньше, или уже не может двигаться дальше. Тогда снова раздастся голос, сперва тихий, затем громче, с той стороны, откуда они хотят его выжить, чтобы он думал, что за ним гонятся, и пробирался дальше, из последних сил, к ним. Таким образом они приведут его к стене, точно к тому месту, где они понаделали других дыр, сквозь которые можно просунуть руки и схватить его. Как телесно все это! И затем, не способный двигаться дальше, из-за стены, да и в любом случае не способный двигаться дальше, и не испытывая нужды двигаться в данный момент, из-за нисшедшего великого молчания, он упадет, полагая, что поднялся, даже пресмыкающееся может упасть после длительного перехода, сравнение вполне уместное. Он свалится, впервые он окажется в углу, встретится с вертикальной опорой, вертикальным заслоном, усиливающим опору и поддержку земли. В этом что-то есть- в ожидании забвения 'впервые ощутить опору и поддержку не только в одной из шести плоскостей, но и в двух других. Однако Червь, если и ощутит эту радость, то весьма смутно, будучи чем-то меньшим, чем животное, пока его не вернут, более или менее, в состояние, в котором он пребывал до начала своей предыстории. Тогда они овладеют им и заберут к себе. |
