| Да, тем хуже, он знает, что это голос, откуда знает – неизвестно, ничего не известно, он ничего не понимает из того, что голос говорит, самую малость, почти ничего, это необъяснимо, но необходимо, желательно, чтобы он понял самую малость, почти ничего, как собака, которая приносит одну и ту же дрянь, брошенную ей, получает одни и те же приказы, одни и те же угрозы, одни и те же подачки. Вопрос исчерпан, виден конец. Остается глаз, оставим ему глаз, чтобы он мог видеть, этим огромным безумным блестящим черно-белым глазом, чтобы он мог плакать, чтобы ему было чем заняться, прежде чем отправиться на бойню. Что он им делает, ничего он им не делает, глаз все время открыт, это глаз без век, веки здесь не нужны, здесь ничего не происходит или происходит слишком немногое, если бы он моргал, то мог бы пропустить какое-нибудь редкое зрелище, если бы он мог закрыть глаз, то, с его характером, он никогда не открыл бы его снова. Слезы льются из глаза, практически, не переставая, почему- не известно, ничего не известно, то ли от гнева, то ли от горя, факт, что льются, возможно, голос заставляет его рыдать, от гнева или какого-нибудь другого чувства, или от того, что приходится видеть, порой, то или иное зрелище, возможно, именно в этом все дело, возможно, он плачет для того, чтобы не видеть, хотя трудно допустить с его стороны столь сложное осмысленное действие. Негодяй, он очеловечивается, он проиграет, если не будет бдителен, если не побережется, но чем он может поберечься, как ему составить хотя бы самое слабое представление о состоянии, в которое они его заманивают – глазами, ушами, слезами, черепной коробкой, в которую можно запихать все что угодно? Его сила, единственная сила – в том, что он ничего не понимает, не в состоянии воспринять мысль, не знает, чего они хотят, не знает, что они здесь, ничего не чувствует, одну минуточку, он чувствует, он страдает, страдает от шума, и он знает, он знает, что шум – это голос, и понимает кое-какие слова, время от времени, кое-какие интонации, плохо дело, нет, пожалуй, нет, так они его описывают, не зная его, потому что именно такой он им нужен, может быть, он ничего не слышит, ни от чего не страдает, а этот глаз – еще один плод фантазии. Он слышит, верно, и хотя это опять их слова, отрицать это невозможно, лучше не отрицать. Червь слышит, это единственное, что можно сказать наверняка, а ведь было время, когда он не слышал, тот же самый, по их словам, Червь, следовательно, он изменился, это важно, это обещает, кто знает, до каких высот может его дотащить, но нет, на него можно положиться. Глаз, конечно, используют для того, чтобы обратить его в бегство, заставить напугаться настолько, чтобы разорвать оковы, они называют это оковами, они хотят освободить его, о матерь Божья, чего только не приходится выслушивать, возможно, это слезы радости. Да и неважно, шутку надо довести до конца, кажется, нам осталось уже немного, и посмотреть, что же они предложат ему, чем напугают. Кому это «нам»? Не говорите все сразу, это бессмысленно. Вечером все станет на свои места, все разойдутся, вернется тишина. И нет смысла тем временем пререкаться по поводу местоимений и прочего вздора. Подлежащее не имеет значения, подлежащего нет. Червь остается в единственном числе, как оказалось, они – во множественном, чтобы избежать путаницы, путаницы лучше избегать, в преддверии великой мешанины. Возможно, существует лишь один из них, один справился бы со всем не хуже, но тогда его можно было бы спутать с жертвой, что отвратительно, явная мастурбация. Мы делаем успехи. Итак, не слишком много, в смысле зрелищ, для воспаленных глаз. Но как может быть уверен тот, кого там не было, кто не жил там, они называют это жизнью, у них есть искра, готовая вспыхнуть пламенем, для этого нужна только проповедь, превратиться в живой факел, вопящий, разумеется. Тогда они, возможно, замолчат, не боясь услышать смущающее их молчание, когда, как говорится, слышны шаги по могиле, сущий ад. Несомненно, этот глаз плохо слышит. |
